старые стены, и гиганты-колонны тихо пели и рассказывали древнюю повесть, полную скорби и муки.
Никогда нигде никакая музыка не может произвести такого впечатления, как «Miserere» среди тьмы в севильском соборе.
В пятницу город просыпается под звуки похоронных маршей.
В среду, в четверг процессии начинаются с пяти часов вечера.
В пятницу они начинаются с восходом солнца и кончаются позднею-позднею ночью. Уж заря, утренняя заря «субботы воскресения» начинает заниматься на небе, когда процессии возвращаются в свои церкви и монастыри.
В пятницу солнце движется под звуки похоронного марша.
В пятницу вся Севилья — одни сплошные огромные похороны.
Нельзя перейти ни через одну улицу, — по всем по ним, обходя весь город, медленно движутся процессии.
И если вы вечером, когда тьма падёт на землю, подниметесь на Джиральду, колокольню собора, — что за странная картина!
Вся Севилья отсюда как на ладони.
И по всей по ней, словно по кладбищу, движутся вереницы блуждающих огоньков.
Словно средние века умерли, сгнили, — и теперь по их могиле бродят блуждающие огоньки.
Уставший и измученный город засыпает, как проснулся, под плачущие звуки похоронных маршей.
В субботу ранним утром начинается пасхальное богослужение в соборе.
Мрачно и темно.
Сквозь тёмно-фиолетовые занавеси, которыми закрыты алтари, еле-еле брезжут огоньки зажжённых свечей.
В один тон, печально, с какой-то безнадёжной мольбой, священник на хорах перечисляет святых:
— Святая Тереза, молись за нас!
— Святой Лоренций, молись за нас!
— Святой Иероним, молись за нас!
Хор так же печально, так же однотонно, так же безнадёжно вторит ему:
— Молись за нас… молись за нас…
Толпа на коленях, кланяется в землю. Шелест листов молитвенников, шёпот.
Словно всё это, подавленное грехами, в ужасе от казни, которая предстоит, без надежды на пощаду, стонет, шепчет:
— Молись за нас… молись за нас…
Без пяти минут десять.
Унылое однообразное причитанье смолкло.
На тёмно-фиолетовом фоне глубокого главного алтаря показалась фигура в белом.
Это — прелат.
Он остановился на ступенях, молится.
Долгое, томительное молчание.
Фигура в белом на тёмно-фиолетовом фоне поднимает руки.
И под сводами собора ясно и отчётливо дрожит старческий голос.
— Gloria in excelsis Deo![180] — произносит прелат нараспев.
С хор раздаются удары грома.
Перед алтарём разрывают завесу.
Орган гремит:
— Gloria!
Фиолетовые завесы раскрываются пред алтарями и окнами.
Сверкая золотом, мрамором, убранные цветами, среди бесчисленных огней свечей и лампад, открываются алтари.
Свет ворвался в собор сквозь разноцветные окна.
Звонят колокола.
— Христос воскрес.
И когда я вышел из собора, весь этот город, улыбающийся солнцу, был полон веселья.
Радостно перекликались колокола. Словно звенел воздух, золотой от лучей солнца, благоухающий от аромата распускающихся цветов.
И только тёмные полосы от капель воска вдоль мостовых говорили, что вчера ещё здесь прошла тень средних веков.
С их религией ужаса и крови.
Как будто привидение «святых Германдад» оставило лёгкий след на земле, по которой проскользнуло.
Триана[181]
Бок о бок с Севильей, через Гвадалквивир живёт Триана.
Путеводители говорят, что Севилья и Триана — один и тот же город.
Ложь.
Величайшая ошибка адресного стола, который называется географией.
Их разъединяет не река, а пропасть, которой не заполниться никогда. И никакие мосты не соединят Севильи с Трианой.
Севилья — самый смеющийся город в мире. «Кто не видал Севильи, тот не знает веселья», говорит испанская поговорка.
В Севилье палаццо. Севилья залита по вечерам электрическим светом. В Севилье бульвары из пальм и апельсинных деревьев, которые наполняют воздух благоуханием своих белых, как снег, цветов.
Поколения за поколениями пропитывали грязью, вонью почву Триана. Тут земля смердит.
В Триана всегда носится какое-нибудь поветрие, от которого дети мрут, как мухи, и чахнут взрослые.
Когда принимаются за благоустройство и начинают в Триана какие-нибудь земляные работы, — их приходится сейчас же бросать.
В смежных домах вспыхивают злокачественные лихорадки и смертность растёт.
Невероятный смрад поднимается от разрытой земли.
Триана, это — огромная помойная яма, в которой люди не живут, а существуют, — как существуют черви.
В Севилье — университет. В Севилье — школа для бесплатного обучения.
В Триана газеты курят, — а если сюда случайно попадает книга, на её огне поджаривают бараньи кишки.
Учитель, доктор, санитар, — всего этого боится Триана.
— Всё это полиция! — со страхом и злобой говорит Триана
Триана очень богомольна.
Женщины Триана, когда они не заняты хозяйством или развратом, на коленях молятся и плачут в церквах.
В Триана много храмов и несколько монастырей.
На Страстной неделе, когда по всей Севилье, словно в средние века, тянутся процессии «братств», — процессия Триана блеском и пышностью соперничает со всеми.
Это бывает в пятницу утром.
— Пойдём смотреть процессию Триана!
Весь город сходится.
По мосту через Гвадалквивир идёт процессия Триана, блистая бархатом, золотом, сверкая бесчисленным множеством свечей.
Другие «братья» одеты в коленкоровые, в шерстяные, в атласные саваны.
«Братья» Триана одеты в фиолетовый бархат.
Впереди идёт Вероника, в чёрной, с белыми кружевами, мантилье и несёт изображение Нерукотворного Спаса.
Святая Вероника, которая молится пред престолом Всевышнего за грешных гитан.
И только по одному вы узнаете, что это процессия нищей Триана.
Статуя Мадонны покрыта чёрной бархатной мантией, без одной блёстки. Мантия не расшита сплошь золотом, как у других.
Её зовут «бедная сеньора», Мадонна Триана.
Триана зовёт Её:
— Nuestra Senora de la Esperanza!
И молится Ей:
— Santissima Vierge! Ты одна надежда несчастной Триана.
На Её траурной мантии — ни одной блёстки золота.
Чтоб зашить эту мантию золотом, как бы должно, — пришлось бы продать всю Триана.
В церквах, сумрачных и тёмных, когда вы ни зайдёте, — вы увидите около конфессионала людей на коленях, людей плачущих и шепчущих свои грехи, — исповедь тут не прерывается весь год.
И Триана есть в чём каяться, в чём исповедоваться без перерыва.
Путеводители настоятельно рекомендуют не ходить сюда вечером одному.
И труп с навахой между лопаток — вовсе не редкая утренняя находка в Триана.
Днём Триана работает, молится, играет в карты на улице, толпится около кабаков — и ругается, кричит, ругается без конца.
Здесь нет даже неба. Почти не бывает солнца, — в то время как Севилья залита его радостным и горячим светом. Говорите после этого, что Севилья и Триана расположены рядом!
Триана весь день закутана дымом фабрик и заводов.
И эти фабрики отнимают у Триана даже то, что подарила природа всей Испании, — воздух и ясное, голубое, безоблачное небо.
Вечером Триана погружена в совершенную тьму.
Для Триана не полагается ни одного фонаря.
— Им при их жизни свет не нужен!
В домах, в нижнем
