в Газу в этих кувшинах, ценится на вес золота, если не больше: кроме собственно цены зерна, надобно учесть оскорбительное обращение со мной в Газе, которое делает цену еще дороже. Разумеется, я не воображаю, что смогу получить от Хоремхеба золото в уплату его долга. Я удовлетворюсь, если он облечет меня правом взимать пошлинный сбор в городах на побережье и во всех других сирийских городах, которые будут отвоеваны, а также передаст в мои руки соляную торговлю в Сирии и кое-что другое, и тогда я смогу считать себя вполне удовлетворенным.
Рассуждения Каптаха были хитроумны, и все же я не переставал удивляться его словам и поэтому спросил:
– Так ты собираешься всю жизнь работать как вол, чтобы выплатить долг этому старому глупцу, который воет под дверью?
Каптах отпил вина, причмокивая губами, и сказал:
– Воистину стоит поваляться недельку-другую на камнях в кромешной тьме и попить вонючей водицы, чтобы узнать настоящую цену мягким сиденьям, свету солнца и вкусу вина! Нет, Синухе, я не так безумен, как ты полагаешь. Тем не менее слово есть слово, и поэтому у нас нет другого выхода, как только тебе – согласно моему обещанию – взяться за лечение старика и сделать его зрячим. Тогда мы с ним станем играть в кости. Он был страстным игроком, пока не потерял зрение от вечной темноты, в которой ему приходилось обитать. Так вот, я стану играть с ним в кости. И в чем будет моя вина, если он мне проиграет? Как ты догадываешься, ставки у нас будут крупные.
Я понял, что для Каптаха это точно единственная возможность, сохраняя достоинство, избавиться от непомерного долга: он был искусен в игре – если мог сам выбирать подходящие кости. Поэтому я пообещал употребить все свое умение и вернуть старику хоть какое-то зрение, чтобы ему различать игральную кость, а Каптах за это обещал послать Мути столько серебра, сколько нужно для отстройки бывшего дома плавильщика меди в Фивах и для ее безбедной жизни в нем. Таков был наш уговор. После этого мы призвали к себе старика, и Каптах заверил его, что выплатит долг сполна, если тот даст ему время, а я осмотрел его глаза и увидел, что причина слепоты не в долгом пребывании под землей без света, а в застарелой глазной болезни, которую не лечили. На следующий же день я вернул ему зрение, обработав его глаза иглой, – тем способом, которому научился в Митанни. Но сколь продолжительно будет действие этого лечения, я не знал. Дело в том, что пелена на глазах, проколотая таким способом, очень скоро зарубцовывается и тогда слепота становится неизлечимой.
Я отвел Каптаха к Хоремхебу, который очень обрадовался, увидев его, обнял «храбреца», как он называл его, и уверил, что весь Египет не забудет великих дел, которые Каптах совершил на его благо – не привлекая ничьего внимания и не ожидая ни признания, ни мзды. Однако лицо Каптаха все больше вытягивалось, а под конец речи он залился слезами и запричитал, говоря:
– Взгляни на меня! Взгляни на мой живот, обвисший, как мятый мешок, ради трудов на твоей службе! Взгляни на мою израненную спину и на ту часть, что пониже спины! Взгляни на мои уши, изорванные крысами в подземельях Газы, – тоже из-за тебя, Хоремхеб! Ты говоришь мне о признательности Египта, но разве от нее в моем животе появится лишний кусок? Или она даст мне вина, чтобы промочить пересохшее горло? А где же все эти мешки с золотом, которые ты сулил мне за мои дела? Я не вижу их. А я-то верил, что ты уделишь мне часть от награбленного тобою, от той добычи, что ты уже получил! Нет, Хоремхеб, мне нужна не благодарность, я прошу тебя отдать мне долг, как принято делать между честными людьми, потому что у меня есть обязательства перед другими и из-за тебя я оказался должен столько, сколько нельзя и вообразить. Тебе такое и не снилось – вот каков мой долг!
Но едва Хоремхеб услышал слово «золото», как лоб его нахмурился и он принялся нетерпеливо похлопывать себя по ляжке золотой плеткой. Он сказал:
– Твоя речь как жужжание мухи в моих ушах, и нет в ней ни толка, ни смысла, а на языке твоем кучи дерьма! Ты отлично знаешь, Каптах, что у меня нет добычи, от которой я мог бы уделить тебе часть, и что все золото, какое мне удается получить, я употребляю на войну с хеттами. Сам я бедный человек, и единственная моя награда – моя слава. Поэтому советую тебе выбрать более подходящее время для разговоров о золоте. Одно могу сделать ради тебя: приказать схватить твоих заимодавцев и приговорить их к разным наказаниям, например повесить на стене вниз головой. Это освободит тебя от долгов.
Каптах, однако, не желал освобождаться от них таким неправедным путем, на что Хоремхеб сказал, невесело усмехаясь и продолжая похлопывать себя плеткой:
– Всякий богатый человек – преступник, потому что много золота может накопить только тот, кто бессердечен, кто грабит и обирает бедняков. Воистину для того, у кого много золота, я всегда найду подходящую вину, и никто не уличит меня в неправедном суде! Обвиняемый и сам в душе будет знать, что виновен. Поэтому и тебя, Каптах, я хочу спросить, как могло случиться, что Роду, начальник гарнизона Газы, растягивал тебя на колесе как сирийского шпиона, а потом запихнул в темницу? Он, может, и безумен, но все же он настоящий воин, у него должна быть какая-то причина!
Каптах тотчас стал раздирать на себе прекрасные одежды в знак своей невиновности, благо платье было мое и убытки от этого жеста терпел я, а не он. Одновременно он вопил во всю глотку и бил себя в грудь.
– Хоремхеб! Хоремхеб! – кричал он. – Ты ли сейчас говорил о благодарности! И вот сам уже возводишь на меня напраслину! Разве не я отравлял хеттских лошадей и поставлял зерно в Газу? Разве не я нанимал смельчаков и посылал их к тебе в пустыню с донесениями о хеттском войске? Не я подкупал рабов, чтобы они дырявили ножами мешки с водой, которые хетты брали в свои боевые колесницы, отправляясь против тебя в пустыню? Все это делал я – ради тебя и ради Египта, не думая о вознаграждении. Поэтому я посчитал справедливым и правильным оказывать кое-какие услуги хеттам и людям Азиру, от чего тебе большого вреда не было. Вот почему, когда я бежал в Газу, спасаясь от разъяренных хеттов, винивших меня в падеже
