Вечером он вернулся в гостиницу. В номере было душно – открыл форточку, попросил оставить его одного и сел за ответ жене. Дважды в комнату заходила Саша, хотела форточку закрыть. Не велел, сказав, что слишком жарко, умолял оставить его в покое. Девушка поделилась с Варварой Михайловной своей тревогой. Ей казалось даже, будто отец уже сожалеет о своем отъезде. Он же тем временем писал:
«Свидание наше и тем более возвращение мое теперь совершенно невозможно. Для тебя это было бы, как все говорят, в высшей степени вредно, для меня же это было бы ужасно, так как теперь мое положение, вследствие твоей возбужденности, раздражения, болезненного состояния, стало бы, если это только возможно, еще хуже. Советую тебе примириться с тем, что случилось, устроиться в своем новом, на время положении, а главное – лечиться… Я провел два дня в Шамардине и Оптиной и уезжаю… Не говорю, куда еду, потому что считаю и для тебя, и для себя необходимым разлуку. Не думай, что я уехал потому, что не люблю тебя. Я люблю тебя и жалею от всей души, но не могу поступить иначе, чем поступаю… Прощай, милая Соня, помогай тебе Бог… Может быть, те месяцы, какие нам осталось жить, важнее всех прожитых годов, и надо прожить их хорошо».
С письмом в руке зашел Толстой в комнату Маковицкого и увидел Душана Петровича, Сашу и Варвару Михайловну, сидящих вокруг стола, на котором была разложена карта – «коли ехать, то надо знать куда», полагал доктор.
Лев Николаевич присоединился к ним, обсуждая возможный маршрут: Новочеркасск, Болгария, Греция. Если не удастся получить паспорта, осесть в колонии толстовцев на Кавказе. У писателя было с собой тридцать два рубля, двести – у Саши. Дискуссия становилась все более оживленной, но он сердито сказал, что «не нужно никаких планов, завтра увидим», потому что всю жизнь испытывал суеверный страх перед долговременными проектами – любил жить, день за днем, как простые люди или животные, которые близки к Богу своим простодушием. Вдруг ему захотелось есть. Принесли яйца и грибы, быстро сварили на спиртовке овсяную кашу. Поел с аппетитом, потом вздохнул: «Тяжело!» – и пошел спать. Но был слишком возбужден и заснуть не мог: каждую минуту казалось, что вот-вот во главе с Соней появятся родные, которые преследуют его. Уезжать надо было немедленно – на юг, на Кавказ, как советовали Маковицкий и Саша; к тому же горный воздух полезен девушке с больными бронхами; и сам он увидит места, где бывал в молодости. Толстой вернулся к своей корреспонденции – поблагодарил Таню и Сергея за понимание, попросил Черткова следить за происходящим в Ясной, чтобы в случае опасности предупредить телеграммой. В четыре утра поднял Маковицкого, Сашу и Варвару Михайловну, просил нанять ямщиков и пролетку – хотел немедленно ехать на вокзал. Ближайший поезд из Козельска отправлялся без двадцати восемь. Пока дочь паковала вещи, набросал записочку сестре и племяннице:
«Милые друзья, Машенька и Лизанька. Не удивитесь и не осудите нас – меня за то, что мы уезжаем, не простившись хорошенько с вами. Не могу выразить вам обеим, особенно тебе, голубушка Машенька, моей благодарности за твою любовь, и участие в моем испытании… Уезжаем мы непредвиденно, потому что боюсь, что меня застанет здесь Софья Андреевна».
От Шамордина до Козельска пятнадцать верст. Толстой и доктор выехали первыми, старик охал на каждой колдобине, пытка эта продолжалась более двух часов. Барышни присоединились к ним на вокзале. Сели в поезд, следовавший в Ростов-на-Дону. План бегства предусматривал остановиться Новочеркасске у племянника писателя Денисенко. Расстояние было немалым – 1067 километров, учитывая неспешность поезда, требовалось на путешествие не менее тридцати часов. Впрочем, доктор Маковицкий настолько верил в крепкую натуру своего пациента, что вовсе не считал подобный проект абсурдным. Возбужденной Саше и вовсе все происходившее казалось похожим на какой-то роман. Чтобы замести следы, она решила на каждой станции брать новые билеты. Но силы Толстого были на исходе: он молча сидел, голова покачивалась в такт движению поезда. Лев Николаевич попросил купить утренние газеты, их приобрели на следующей остановке. Сообщения о его уходе красовались на первых полосах. Тот, о ком писали, был совершенно подавлен этим.
Саша укрыла его и вышла из купе в общую часть вагона – многие читали газеты и обсуждали новость. Два самодовольных молодых человека, одетых с провинциальной элегантностью, курили и говорили громче других. Девушка услышала: «Хорошую шутку сыграл старик! Софье Андреевне не должно было понравиться его бегство посреди ночи! – А ведь она всю жизнь заботилась о нем! Хотя ее заботы, быть может, не шли ему на пользу!» – и расхохотались. Вдруг прошел слух, что в вагоне едет Толстой, они смущенно замолчали. Другие, наоборот, осмелели, в проходе образовался затор: любопытные то и дело открывали дверь купе, стремясь увидеть писателя. Чтобы избавиться от них, пришлось позвать кондуктора. Когда отец проснулся, Саша приготовила ему овсянку. Он съел ее с видимым удовольствием и снова заснул. К четырем часам дня стал жаловаться на недомогание, начался сильный озноб. Маковицкий измерил температуру – 38,1.
Поезд еле полз, грохоча, пол в купе трещал, окна дрожали, невозможно было спастись от запаха гари. Саша с отчаянием смотрела на безжизненное лицо отца. В Горбачеве в вагон вскочили два подозрительных человека и устроились в коридоре. Служащий, к которому девушка обратилась с расспросами, сказал, что это полицейские, переодетые в штатское. Тем временем жар у больного усилился, он тихо постанывал. «Не могу описать того состояния ужаса, которое мы испытывали, – напишет Александра. – В первый раз в жизни я почувствовала, что у нас нет пристанища, дома. Накуренный вагон второго класса, чужие и чуждые люди кругом, и нет дома, нет угла, где можно было бы приютиться с больным стариком». Доктор тоже понемногу терял свою прежнюю уверенность. Толстой взял дочь за руку и сказал: «Не унывай, Саша, все хорошо, очень, очень хорошо…»
Но видно было, что тревожно и ему. Поезд проехал Данков. Беглецы решили сойти на следующей станции. В шесть тридцать пять показались огни, станция называлась Астапово. Маковицкий вышел и скоро вернулся в сопровождении начальника вокзала: здесь не было гостиницы и этот милый человек, Иван Иванович Озолин, предложил им две комнаты в своем окруженном садиком доме неподалеку, по другую сторону железной дороги. Озолин и Маковицкий помогли Толстому выйти из вагона, усадили в зале ожидания, пошли готовить пристанище.
Когда все было сделано, начальник станции, Душан Петрович и Варвара Михайловна вернулись за ним. Поддерживаемый Сашей и Маковицким Лев Николаевич еле шел – покачивался, почти висел на их руках. Публика на вокзале расступалась, склоняли головы, приветствуя его. Писатель отвечал на поклоны, дотрагиваясь до шляпы. Озолин выделил больному гостиную, в которую поставили железную кровать. Когда Толстого, мысли которого путались от жара, укладывали, ему вдруг показалось, что он в Ясной, и разволновался, не увидев знакомых предметов: «Я не могу еще лечь, сделайте так, как всегда. Поставьте ночной столик у постели, стул…»
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
