М. А. Суслов
Фанатик коммунистической идеи, аскетический догматик, хитрый, коварный и жестокий в практической политике, очень недалекий и слишком осторожный Суслов все же не был ключевой фигурой в ближайшем политическом окружении Брежнева. Брежнев полностью полагался на «марксистско-ленинскую» доброкачественность его формулировок, но Суслов редко обнаруживал инициативу в политических решениях и кадровых вопросах. «Человек в футляре» коммунистического руководства, он имел удивительное свойство делать банальными всевозможные политические решения и превращать их в пустые фразы. «Тезис XX съезда» об отсутствии фатальной неизбежности войны он здесь же дополнял тезисом об отсутствии фатальной неизбежности мира, и в результате выходило традиционно агрессивное «хочешь мира – готовься к войне». Принимая положение о возможности парламентского перехода от капитализма к социализму, Суслов здесь же добавлял, что нельзя отказываться и от насильственного переворота, если сложатся соответствующие обстоятельства. Таким образом, и этот «тезис XX съезда», который должен был служить легализации коммунизма в западных демократиях, приобретал такой же лицемерный смысл, который она имела в отредактированной Сталиным программе английских коммунистов «Путь Британии к социализму». Мастер партийного «китайского языка», как иронически называли коммунисты из ГДР мертвый жаргон своих русских единоверцев, Суслов гибко приспосабливал к консервативной коммунистической догматике все скромные шаги в направлении к современной социалистической идеологии, сделанные в духе «линии XX съезда». Но он мог быть только идеологическим контролером и стабилизатором практической политики. Для Брежнева Суслов был не ориентиром и источником политического вдохновения, а фильтром, который лишал ситуацию остроты.
Можно сказать, что противоположную силу в брежневском руководстве воплощал Юрий Владимирович Андропов. Суслов его не любил и остерегался. Именно Андропов стал душой той «тройки» (Андропов – Устинов – Громыко), которая предлагала Брежневу основные стратегические решения и формировала внешнюю и военную политику СССР. Андропов же стал реально и вдохновителем внутренней политики как глава КГБ.
Наследником Брежнева – генеральным секретарем ЦК КПСС – Андропов был 14 месяцев, а если вычесть недели и месяцы тяжелой болезни, то не более чем полгода. Основное время его деятельности приходится на период брежневского «расцвета застоя», на протяжении которого он был одной из самых теневых фигур реального правительства больного и все менее дееспособного вождя. Если можно говорить о «эпохе Андропова», то ею был не только короткий и невыразительный период его лидерства в 1983 г., но и – в известной мере – приснопамятный «развитой социализм».
Ю. В. Андропов
Парадоксально, но при этом как-то очень метафорически можно назвать Андропова если не отцом, то дедушкой Перестройки. Андропов достаточно ясно понимал, насколько сложным является положение российского коммунизма. В окружении Андропова находились критически настроенные интеллектуалы-консультанты (Бурлацкий, Арбатов, Шахназаров, Бовин и др.), в недалеком уже будущем – активные деятели Перестройки; они считали его главной надеждой либерально-реформаторского будущего страны. В определенном понимании он эти надежды оправдал – Горбачев не стал бы генсеком без поддержки Андропова.
В подобных ситуациях обычно говорят о «противоречивости» исторической фигуры. Между тем ничего противоречивого в рациональном и последовательном Андропове не было. Противоречили реальности представления сотрудников и сторонников Андропова о нем самом.
Андропов был белой вороной в очень посредственном окружении Брежнева. Высокий красивый мужчина южной внешности (отец его был из донских казаков, мать – осетинка), одаренный самоучка с высокой общей культурой, хорошими вкусами, способностями поэта и музыканта, Андропов был художественной натурой с богатым эмоциональным миром. Но он никогда не мог бы стать художником.
Андропов (да еще Устинов – этот по привычке сталинских времен) принадлежал к тем немногочисленным высшим руководителям брежневской эры, которые постоянно пропадали на работе во внеслужебное время. Он по своему психологическому составу был всегда скован тревожным чувством ответственности и всегда жил в беспокойном сознании, что не выполнил каких-то своих обязанностей. Сотрудники с удивлением заметили даже, что Андропов боится начальства, и объясняли это травмами сталинского террора. В действительности Андропов, человек интеллектуально на голову выше, чем окружение, хотя и тертый бюрократ и осторожный аппаратный политик, как человек был субъективно честен и принципиален, имел свои внутренние пределы, через которые не переступал, и не все указания принимал к беспрекословному исполнению. Просто такой уж он был – профессиональный аппаратный политик, сохранивший идеалы и верования юности, но научившийся приспосабливать их к жестокой реальности, руководитель с болезненным чувством ответственности, беспокойством, страхом перед тем, что забыто что-то очень важное и доверенное ему партией дело не доведено до последней запятой. Как бюрократу и исполнителю ему цены не было, а в совокупности с искренней преданностью «делу коммунизма» и слабостью претензий на первые должности его характер и способности обеспечили симпатии, а в дальнейшем и искреннюю стойкую привязанность Брежнева.
Андропов имел все личные черты консервативного реформатора и занимал достаточно сильные позиции, чтобы эти данные реализовать.
Он чувствовал себя очень уютно со своими молодыми подчиненными, которые, почти не боясь, вели с ним откровенные разговоры. Андропов замолкал, когда разговоры становились слишком острыми, – отчасти из-за того, что не мог полностью открывать свои симпатии и намерения перед подчиненными, отчасти из-за того, что считал аппаратных интеллектуалов желторотыми мечтателями, не знающими реальной жизни. Однако слушать их он не только считал полезным, но и любил это делать. Документы у него в кабинете писались по-старинке: вместо того, чтобы определить общую концепцию подготовленной бумаги и потом отшлифовывать словесность, как это делали бы журналисты, документ творился фраза за фразой с переворачиванием на все лады словца за словцом. Не сразу молодые коллеги поняли, что, кроме всего, Андропову просто нравится интеллектуальная работа над текстом в хорошей компании, работа, которая так отличается от всего, чем он был ежедневно озабочен.
Вскоре после устранения Хрущева руководитель группы консультантов Андропова Федор Бурлацкий попросился в отставку, мотивируя это тем, что линия XX съезда игнорируется, везде усилились сталинисты и что он принесет больше пользы как политический обозреватель «Правды». Андропов как-то странно промолчал, согласился на отставку, но не обещал поддержки в «Правде». Бурлацкого поразила скрытая реакция Андропова – он ничего не сказал, но ощутима была сдержанная враждебность и, может даже, ярость. Много воды утекло, наступила эра Горбачева, и перестроечный депутат Верховного Совета Бурлацкий не раз вспоминал об этом разговоре, так и не поняв, почему же вспылил на него тогда Андропов.
А Андропов брежневскую эпоху собственно и считал самой полной реализацией «линии XX съезда», никоим образом не увязывая эту «линию» с отношением к личности Сталина. Андропов считал, что проблема Сталина политически на то время нерешаема, и что следует просто по возможности обходить всякие упоминания о прошлом. Это не значит, что Андропов был сталинистом: он искренне уважал своего политического учителя Куусинена, сам Андропов чуть ли не стал жертвой «ленинградского дела» и уцелел тогда лишь благодаря заступничеству Куусинена. Последним вкладом Куусинена в идеологию коммунизма должна была стать формула «личной диктатуры», провозглашенная им в речи на пленуме ЦК в 1964 г. в адрес Китая (вскоре Куусинен умер). Андропов осознавал то, что дело не в личности Сталина, а в режиме личной диктатуры, и что режим Брежнева, по крайней мере, дальше от личной диктатуры, чем режим Хрущева. До конца дней Леонида Ильича Андропов оставался его твердым и убежденным сторонником – можно быть уверенным, не потому, что так ему было выгодно, а потому, что считал «джентльменское соглашение» Брежнева с «номенклатурой» наилучшим способом организации стабильной власти в СССР.
Песен Галича Андропов, конечно, не любил, а Высоцкий и Юрий Визбор ему нравились (тогда как у Гришина в МК за слушание записей Высоцкого можно было и поплатиться партбилетом).
Относительно движения интеллигенции, направленного на демократизацию режима, Андропов был сильно насторожен, поскольку боялся, что оно может стать только первым шагом к грубому и кровавому свержению коммунистического режима. Венгерский сценарий не просто был у него перед глазами – он стал его личной драмой. В Будапеште толпа перед окнами посольства пытала и линчевала коммуниста, Андропов уговаривал жену не смотреть, но ничего не мог сделать – она осталась неизлечимо психически травмированной ужасной картиной того повешения. Позже Андропов непримиримо враждебно относился к диссидентам, считая их деятельность крайне вредной для развития режима и для престижа СССР.
