Не прошло и пяти минут, как мисс Минерва Холлидей услышала в коридоре шаги метрдотеля, который стучался во все двери и о чем-то приглушенно спрашивал. Он остановился возле ее купе и заглянул внутрь:
– Вы случайно не…
– Нет. – Она сразу поняла, что ему нужно. – Я не врач. Но у меня есть диплом медсестры. Что-то случилось с тем господином в вагоне-ресторане?
– Да, да! Умоляю, мадам, пройдемте со мной!
Смертельно бледного старика уже перенесли в купе.
Мисс Минерва Холлидей приоткрыла дверь.
Пассажир лежал с закрытыми глазами, губы сжались в бескровный шрам, и только подергивание головы в такт движению поезда создавало видимость жизни.
Боже милостивый, промелькнуло у нее в голове, да ведь он мертв.
Но вслух она только и сказала:
– Если вы мне понадобитесь, я позову.
Метрдотель вышел.
Осторожно прикрыв раздвижную дверь, мисс Минерва Холлидей повернулась, чтобы осмотреть покойника – сомнений не оставалось, перед ней лежал покойник. И все же…
Помедлив, она решилась пощупать его запястья: в них пульсировала ледяная вода. Мисс Минерва Холлидей отпрянула, словно обжегшись сухим льдом. Потом, склонившись над бледным лицом, она зашептала:
– Слушайте меня очень внимательно. Договорились?
В ответ, если это ей не почудилось, раздался один-единственный холодный удар сердца.
Она продолжала:
– Сама не знаю, как меня осенило. Но я знаю, кто вы такой и чем страдаете…
Поезд вписался в поворот. Голова больного бессильно моталась, как будто у него была сломана шея.
– Могу сказать, от чего вы умираете! – шептала она. – Ваш недуг называется «люди»!
Он выпучил глаза, как от выстрела. Она не останавливалась:
– Вас убивают люди, попутчики. В них и коренится ваше недомогание.
Плотно закрытый рот, смахивающий на рану, дрогнул от подобия выдоха:
– Да-а-а-а-а… а-а-а-а.
Она крепче сжала его запястье, пытаясь нащупать пульс:
– Вы ведь родом из центральной Европы, верно? Когда в ваших краях долгими ночами завывал ветер, люди настораживались. Но с приходом перемен вы решили найти избавление в путешествиях, хотя…
В этот миг коридор огласился зажигательным хохотом молодой, взбодренной вином компании.
Немощный пассажир содрогнулся.
– Откуда… вы… – зашептал он, – все это… знаете?
– У меня большой медицинский опыт и цепкая память. Я видела, знала кое-кого, похожего на вас, когда мне было шесть лет…
– Правда? – выдохнул он.
– В Ирландии, неподалеку от Килешандры. У моего дядюшки там был дом, который простоял не менее ста лет, и как-то раз, в дождливую, туманную ночь, на крыше послышались шаги, потом что-то заворочалось в коридоре, будто ненастье проникло в дом, и ко мне в спальню вошла эта тень. Я села в кровати, и меня обдало холодом. Мне это врезалось в память; я убеждена, все было наяву: тень присела ко мне на кровать и стала нашептывать какие-то слова… точь-в-точь… как вы.
Не открывая глаз, больной старик прошелестел из глубин своей арктической души:
– И кто… нет, что… я такое?
– Вы не больны. И вам не угрожает смерть. Вы…
Ее перебил отдаленный свисток Восточного экспресса.
– …призрак, – закончила она.
– Да-а-а-а-а! – вырвалось у него.
Это был неизбывный крик бедствия, признания, убежденности. Старик резко сел:
– Да!
Неожиданно в дверном проеме возник молодой священник, готовый исполнить свои обязанности. Поблескивая глазами, он увлажнил губы, присмотрелся к немощной фигуре и, сжимая в одной руке распятие, спросил в полный голос:
– Наверное, пора?..
– …совершить последние приготовления? – старик приоткрыл одно веко, словно крышечку серебряной шкатулки. – С вами? Нет. – Он перевел взгляд на сестру милосердия. – С ней.
– Сэр! – вознегодовал священник.
Отступив назад, он дернул распятие вниз, как парашютист дергает кольцо, резко повернулся и ринулся прочь.
А старуха-сиделка осталась подле своего пациента, теперь пораженного еще большей бледностью; наконец он сам вывел ее из оцепенения:
– Как же вы намереваетесь меня выхаживать?
– Ну, – смущенно улыбнулась она, – что-нибудь придумаем.
Восточный экспресс опять протяжно завыл, рассекая ночные мили туманного марева.
– Вы едете до Кале? – спросила она.
– Да, потом в Дувр, оттуда в Лондон и еще дальше, в окрестности Эдинбурга, где стоит замок, в котором я буду в безопасности…
– Боюсь, из этого ничего не выйдет… – Лучше бы она выстрелила ему в сердце. – Нет, нет, постойте, вы не так поняли! – воскликнула она. – Ничего не выйдет… без моей помощи! Я провожу вас до Кале, а потом через Ла-Манш в Дувр.
– Да ведь вы меня совсем не знаете!
– Ничего страшного: в раннем детстве, которое прошло в туманной, дождливой Ирландии, я видела вас во сне – задолго до встречи с таким, как вы. Когда мне было девять лет, я бродила по торфяникам в поисках собаки Баскервилей.
– Понимаю, – сказал бледноликий незнакомец. – Вы англичанка, а в англичанах сильна вера!
– Точно. Сильнее, чем в американцах – тем свойственно сомневаться. Французы? Циники. Англичанам и вправду нет равных. Почитай, в каждом старинном лондонском доме обитает грустная повелительница туманов, которая плачет перед рассветом.
На очередном повороте дверь купе сама собой откатилась в сторону. Из коридора хлынул поток ядовитых голосов, горячечной болтовни, богохульного – иначе не скажешь – хохота. Несчастный больной обмяк.
Проворно вскочив, Минерва Холлидей захлопнула дверь и, не мешкая, обратилась к своему подопечному с той долей фамильярности, которую дает многолетняя привычка к ночным бдениям у чужой постели.
– И все же, – спросила она, – кто ты такой?
И странный пациент, увидев перед собой лицо печальной девочки, – возможно, той самой, которую ему довелось встретить многие годы тому назад, – начал историю своей жизни.
– Две сотни лет я обитал в заштатном городке неподалеку от Вены. Чтобы выдержать нападки неверующих, равно как и глубоко верующих, я прятался в пыли библиотек, подкрепляясь мифами и кладбищенскими преданиями. По ночам наслаждался, когда от меня в испуге шарахались лошади, заходились лаем собаки, разбегались коты… стряхивал крошки с могильных плит. С годами мои собратья по невидимому миру исчезали один за другим, потому что замки и угодья приходили в упадок, а то и сдавались внаем под женский клуб или гостиницу. Лишенные крова, мы превращались в призрачных скитальцев; нас поносили, топили в болоте безверия, сомнений и презрения, делали из нас посмешище. Население росло, а вместе с ним росло и безверие, и все мои соплеменники пустились в бега. Я – последний, кто пытается пересечь Европу и добраться до какого-нибудь мирного, умытого дождями прибежища, где люди, как им положено, пугаются при виде сажи и дыма бродячих душ. Англия и Шотландия – это по мне!
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
