Итак, в миг разосланы были с повесткою о том всюду и всюду люди, и все начали сбегаться и съезжаться, и зрителей опять набралось такое множество, что когда ввел я губернатора в театр, то он, удивившись, сказал: «Во! во! во! театрик у вас как водится! вот и занавес какой хорошенькой, да и зрителей такое множество! Ну–ка, батюшка, прикажите начинать». Я тотчас дал знак, чтоб поднимали занавес, и не успели сего сделать, как с крайним для себя удовольствием увидел я, что декорация наша была и для самого губернатора поразительна: «Ба! ба! ба! воскликнул он: да театрик ваш хоть бы куда! во всей форме, и какая прекрасная декорация, а особливо эта задняя картина, как натурально изображено на ней море и отдаленные горы и скалы!… Да кто это братец, у тебя сие малевал?» — Кому иному, сказал я, как не самому мне принуждено было пачкаться и гваздать. — «Ну, братец, подхватил губернатор: это гвазданье хоть бы куда, и ты превеликой ажно мастак в этом деле: ей–ей, прекрасно!» В самое сие время началось движение кораблей. Сие его паки удивило и принудило воскликнуть: «Во! во! во! они еще как настоящие, и плавают, и движутся! Это каким ты образом смастерил, братец?» — Ну, уж каким–нибудь образом да смастерил, ответствовал я, смеючись. — «Право, прекрасно, и что хорошо, то хорошо!» — Но начавшееся действие заставило его замолчать и обратить внимание свое на представление. Но не успела дочь моя проговорить первыя речи и потом вступить в разговор с своею подругою, как начались опять от него расспросы. Скажи я ему: что это за дети, а особливо эта милая и прекрасная девушка, представляющая Констанцию? — Это моя дочь и подруга ее, дочь нашего городничего, сказал я. — «Ну, нечего говорить, все кстати! и как же хорошо представляют они свои роли!» Но не успел появиться маленький сын мой в своем прекрасном шкиперском платье и начать отхватывать свою шуточную ролю, как растерял губернатор наш, по пословице говоря, и глаза и уши, что удовольствие написано было на очах его. Он также принужден был речам его хохотать и смеяться и всеми движениями его любоваться, как м все прочие, и не арежде уже, как при окончании речи, спросил меня: «Это какое у тебя такое милое, умное и проворное дитя?» — Это сын мой, сказал я. — «Ну, братец, нечего говорить! подхватил он, каков отец, таков и сынок! и в этом мальчике будет путь, и он не постыдит отца своего. Ей–ей, прекрасно, и так хорошо! что я хоть много раз сию пьесу видал, но никогда еще с таким удовольствием на нее не сматривал, как в сей раз, и прямо могу сказать, что представляемые на больших театрах ни к чему против сего не годятся. Самая необыкновенная мализна твоего маленького и такого проворного и искусного матросика придает ему особенную приятность, и я его истинно расцеловал бы за то, и как хорошо и прекрасно умел он сыграть свою роль!» А не с меньшим удовольствием смотрел он и на наш маленький балетец и расхвалил в прах и детей всех и меня за сие дело, и по окончании всего насказал мне столько похвал и снасибов что мне было даже стыдно. Словом, мы его так в сию бытность его у нас угостили, что он поехал от нас с совершенным удовольствием.
Все сие ободрило так наших детей что не успели мы проводить от себя губернатора, как возгорелась у них охота выучить еще какую–нибудь комедию, и мы тотчас отыскали еще одну, под названием «Подражатели», и рвение их было так велико, что они, попривыкнув уже несколько к вытверживанию, в немногие дни и ее вытвердили, так что 2–го числа августа могли уже мы представить и сию комедию и с хорошим также успехом на театре нашем. В сей отличился всего более питомец мой, г. Сезенев, и все не могли довольно приписать похвал ему. И детей наших сие так разохотило, что им восхотелось уже отважиться вытвердить и большую, вновь сочиненную мною драму «Несчастные сироты», и я охотно дал им на то свое соизволение, но как и сей драме главную и труднейшую ролю дровосека хотелось мне самому на себя взять, то дело сие у нас несколько и попродлилось.
Между тем, получил я опять из тамбовской моей деревни письма с уведомлением, что казенной межевщик, для снятия всех тамошних мест на план и для принятия от всех землям своим отводов, уже приехал и дело свое начал, и что тамошние наши соседи и обыватели, отступая от всех моих предписаний и советов, делают самопроизвольные и такие отводы, какие приходили каждому самому в мысль, и все начатое мною с столь хорошим успехом и на истинной пользе всех основанное дело, не только портили и разрушали, но и сами, друг с другом перепутываясь, заводят совсем не дельные споры. И поверенный мой писал ко мне, что его сил нет к убеждению их к лучшему единодушию, и что нельзя ли мне опять к ним приехать и помочь их горю.
Уведомление сие не только меня опять крайне перетревожило, но и огорчило, тем паче, что для таковой езды и помогания им при тамошнем протяжном и долговременном межеваньи требовалась долговременная, на несколько недель или месяцев отлучка, а на таковую самому собою, и не получив от командира моего дозволения, отважиться никак было не можно. А и от князя, находившегося тогда в Петербурге, получить оное никак я вскорости не надеялся. И как я по сим уведомлениям усматривал, что дело отводами глупых наших талалаев–соседей совсем было испорчено, то и не мог я с достоверностию надеяться быть в состоянии испорченному сему делу пособить и оное исправить. Итак, погоревав о том и подумав–погадав, решился я предать все дело на произвол судьбы и Промыслу Господню, и отписал туда, что мне отлучиться от места своего никак не можно, и чтоб они держались, по крайней мере, в рассуждении своих отводов и показаний в точности предписанным от меня им правилам и данным наставлениями.
Вскоре после сего, а именно 14–го августа, то есть накануне Успеньева дня, случилось у нас в доме одно странное происшествие, достойное особенного замечания, потому что оно доказало нам почти очевидно действие Промысла Господня, пекущегося о сохранении жизни человеческой, и что если ему угодно продлить чью–нибудь жизнь или спасти ее от внезапного пресечения, так он найдет к тому и средство. В доме том, где я жил, была одна боковая задняя комната, которую обыкновенно называли мы «девичьею», потому что служащие нам девки живали, отправляли обыкновенные свои дела и работы, и сыпали в оной. К сему избрано было у них одно навсегда место, на котором они обыкновенно повалкою на полу всякой день спать и ложились. Но ввечеру сего дня, сами не зная отчего, приди им каприз или охота перейтить спать в сию ночь в другую, соседственную к сей комнату, где сыпали мои дети. Они смолвились и перетаскали туда свои постелишки и звали туда же и последнюю из своих подруг, которая туда иттить никак не хотела, а постлала себе постель и легла на прежнем месте. Но тех равно как бы невидимая какая сила понуждала принудить, когда не добром, так неволею, и ту девку перейтить к ним; и как она на все кликанья и уговариванья их не соглашалась и уже, ворча и браня их, на прежнем месте засыпала, то прочие, хотя на своем поставить, смолвились между собою, повскакали с своих постель, пошли гурьбою и перетащили ту девку насильно и со всею ее постелишкою к себе. Но что ж воспоследовало? Не успели они заснуть и все в доме успокоиться, как вдруг страшной треск, шум и гром перебудил нас всех и заставить повскакать с своих постелей. И каким же изумлением поразились мы, когда, желая узнать, что такое произошло, растворив двери в девичью, увидели всю ее наполненною брусьями, толстыми досками, кирпичами и наигустейшею пылью, и что все сие произошло от обрушившегося вдруг в сей комнате и упавшего на пол потолка, и что сделалось сие от развалившейся и упавшей на него трубы печной. «Ах, батюшки мои! закричали мы, испужавшись, с женою: да девки–то наши что?… уж не побило ли их всех до смерти? Ах, какое несчастие!» Но не успели мы сего выговорить, как вбежали в комнату сию и все, также от сна повскакавшие девки, и обрадовали нас чрезвычайно. «Но как же это вы спаслись и вас не перебило?» спросила с удивлением жена моя их. — «Да мы, сударыня, не сдали тут, отвечали они, а нам чтой–то восхотелось перейтить в эту ночь спать в детскую, и теперь видим, что сам Бог восхотел нас спасти от смерти, которой бы нам всем не миловать». После сего рассказали они нам и о той девке, которая хотела неотменно тут остаться и которую они насильно туда же перетащили. Сие поразило всех нас еще вящим изумлением и мы не могли тому довольно надивиться. И сей достопамятный случай и удивительное происшествие памятно нам еще и поныне.
