захочет свидания за углом поварни. Шелягов она не возьмет, а больше ему и нечего ей предложить. Будь она рабыней – он мог бы ее купить и забрать с собой, но свободная девушка, живущая в заложницах, для такого недоступна, и было бы нечестно ее позорить. «Да и уот!», как сказала бы она сама.
Зато Рагнора и Остромира теперь так и вились вокруг Торлейва. Четыре дня подряд шли рабочие посиделки, когда девушки приходили в обычной одежде и усердно пряли, а на пятый – веселые посиделки, когда одевались получше и приглашали парней. Парни приносили гусли, рожки, развлекали девок игрой и пением, а потом и плясками. Торлейв ходил туда вместе с Солонцом и другими парнями. Но если Остромира и впрямь была рада его обществу, то в оживлении Рагноры ему виделось нечто насильственное. Ее губы улыбались ему, а глаза говорили: ненавижу тебя. У этой девушки тоже имелась тайна, и порой Торлейв вздыхал про себя: не много ли загадок на него одного? Сидел бы сейчас в Киеве…
Вечера были мрачными, и по дороге на посиделки приходилось пробираться сквозь густую тьму. Однажды к ночи зимнее небо сменило уныние на открытую досаду: шел густой мокрый снег, резкий ветер бросал холодную кашу в лицо. На посиделки народу собралось мало, не всем захотелось вылезать из-под своей кровли. Торлейв остался бы в гриднице, но увидел, как Дединка, одетая в овчинный кожух и закутанная в большой шерстяной платок, выходит вместе с Остромирой – сам себе удивляясь, встал и потянулся за своим кожухом.
Войдя в избу-беседу, каждый долго отряхивался, отирал холодные мокрые хлопья с лица, жаловался на непогоду, пробирался к печи – погреться. Огней зажгли мало, горели только лучины, вставленные в щели печи. Гул ветра над крышей пугал – будто озверевшая от тьмы Баба-Яга скачет по крышам в своей ступе и скалит голодные зубы, – на песни и пляски не тянуло.
– Дединка, а расскажи ты про Кощея, – попросили девушки.
Торлейв в удивлении взглянул в ту сторону. Он уже не раз слышал здесь предание о Ведоме и Прияне в Кощеевом Подземье, но при чем тут Дединка?
– Да уже сколько раз рассказывала, – отговаривалась та.
– Ну, расскажи еще! Вон, Торлейв не слышал… – Ольва кивнула на гостя.
– Ему предания чащоб наших не так уж любопытны. – Дединка со скромным видом покосилась на Торлейва. – У них в Киевах волоты из могил выходят и мечи золотые выносят, прямо в руки дают…
– Нет, отчего же? – Торлейв улыбнулся. – Расскажи, послушаем. Не один же наш волот был на свете.
– Йесь в наших краях, между Окой и Жиздрой, некое урочище, – начала Дединка, и видно было, что своей гладкой речью она повторяет то, что сама много раз слышала с детства. – При дедах и прадедах был там город, и звался он Кудояром. На скале высокой стоял он, и были у него валы могучие, стены крепкие. Рассказывали старые люди, будто жил там сам князь Вятко, кто нашему племени начало положил. Была у него дочь-красавица, Любушка, и раз увидал ее сам Кощей. Приходит к старику и говорит: отдай мене дочь в жены. Тот не хочет Кощею отдавать, а куда денешься? Говорит: построй мене за одну ночь терем каменный, тогда отдам. Принялся Кощей строить. Как засвистит по-змеиному, зарычит по-звериному, слетелись к нему со всех сторон куды, синцы да игрецы, навцы да мрецы, принялись по небу камни таскать – из-за тридевяти земель. Таскают, один на другой кладут, стены возводят. Целую гору уже навалили. Видит Любушка, беда: до рассвета далеко, а терем уже почти до неба. Побежала она к курам, зажгла лучину да петуху и сунула под самый клюв. Он проснулся, видит – свет, думает, утро настало. Как закричит! Эх, Кощей говорит, не успел! Грохнул со зла кулаком по горе, что его чудища натаскали, – только камни во все стороны брызнули. Так они и сейчас лежат. А Любушка от того удара под землю провалилась. Осталась там пещера, и говорят, если на закате прийти и послушать, то слышно, как Любушка в Подземье Кощеевом плачет-заливается. Если невеста умирает молодой, говорят, ее Любушка в свою дружину забрала, чтобы одной не скучно было, и таких невест уже много у нее. Есть там камень, а в нем чаша вырезана, и в ней всегда вода собирается – это, люди говорят, Любушкины слезы.
– А что с тем городом? – спросил Торлейв. – Вы там живете?
– Ох, нет! – Дединка покачала головой. – Никто там не живет уж много лет. При дедах, еще моя мать не родилась, пришла туда рать огромная со стороны полуночной…
– Это наши были, смолянские! – перебив, пояснила для Торлейва Рагнора. – Мой дед, Сверкер, на пятнадцатой зиме войско водил, и с ним еще какие-то русы с севера, из Хольмгарда. Они тот город захватили, людей в полон увели.
– Видать, так, – подтвердила Дединка. – Там жил князь наш последний, Вратислав, со своим родом, да сгинул его род, никого не осталось. И никто там не живет, ибо место то проклято. Его с тех пор и называют так – Кощеева гора.
– Ты бывала там?
– Бывала. У нас обычай есть на Зеленую Пятницу, как будут Весенние Деды, туда угощение приносить – яйца красные, блины. Но в сам город мы не заходим, перед воротами оставляем. А ворота там каменные, стерегут их огромные ящеры, тоже из камня. Говорят, на тех ящерах Кощей за Любушкой приехал, а как он в Подземье провалился, они окаменели – так и стоят. Их я сама видела. И пещеру видела, а в ней навий мох…
– Это еще что за диво?
– Истинное диво. Пещерка такая на склоне, заглянешь туда – а там в темноте мох сизым светится, как живой. Если у той пещерки на ночь остаться, то вещий сон увидишь. Придет к табе во сне или старая старушка, или ветхий старичок, или невеста молодая…
– Если парень будет у пещеры сторожить, то ему точно девка явится, – убежденно сказал Солонец. – Парням всегда девки во сне мерещатся, на кой нам ветхие старички?
Посиделицы засмеялись, но неуверенно.
– И можно у того, кто к тебе выйдет, о своей заботе спросить, – продолжала Дединка. – Да только опасное это дело – говорят, они душу с собой в Навь уводят, и кто с ними говорил, до другого года непременно умрет. У нас такого не было, а в других весях, я слышала, так умирали. Притка ее знаить…
Рассказывая, Дединка не переставала прясть, голос ее звучал напевно; при слабом свете лучин Торлейв вдруг увидел ее
