нас. Они угостили нас, а потом мы угостили их, а потом они похлопали нас по плечу и еще раз угостили. Потом мы опять угостили их и вышли все вместе на солнцепек и полезли обратно на крышу автобуса. Теперь для всех было достаточно места, и баск, который раньше лежал на железной крыше, теперь сидел между мной и Биллом. Женщина, которая наливала нам водку, вышла из лавки, вытирая руки о передник, и заговорила с кем-то сидящим в автобусе. Вышел водитель с двумя пустыми почтовыми сумками и влез на свое место, потом автобус тронулся, и все помахали нам на прощанье.
Зеленая долина сразу осталась позади, и мы снова были в горах. Билл беседовал с баском — хозяином меха. Кто-то перегнулся к нам через спинку скамьи и спросил по-английски:
— Вы американцы?
— Да.
— Я жил там, — сказал он. — Сорок лет назад.
Это был старик, такой же смуглый, как и все остальные, с седой щетинистой бородой.
— Ну и как?
— Что вы говорите?
— Понравилось в Америке?
— Я был в Калифорнии. Очень понравилось.
— Отчего вы уехали?
— Что вы говорите?
— Отчего приехали обратно?
— Я приехал, чтобы жениться. Я собирался поехать опять, но жена моя не любит путешествовать. Вы откуда?
— Из Канзас-Сити.
— Я был там, — сказал он. — Я был в Чикаго, в Сент-Луисе, в Канзас-Сити, в Денвере, в Лос-Анджелесе, в Солт-Лейк-Сити.
Он тщательно перечислил все города.
— Долго вы были в Америке?
— Пятнадцать лет. Потом я приехал обратно и женился.
— Выпьем?
— Давайте, — сказал он. — Этого в Америке не достанешь, а?
— Сколько угодно, были бы деньги.
— А зачем вы приехали сюда?
— Мы приехали в Памплону, на фиесту.
— Вы любите бой быков?
— Очень. А вы?
— Да, — сказал он. — Пожалуй, люблю. — Потом, немного погодя: — А сейчас куда едете?
— В Бургете, рыбу ловить.
— Ну, — сказал он, — желаю вам наловить побольше.
Он пожал руку и мне и Биллу, потом опять повернулся к нам спиной. Остальные баски смотрели на него с уважением. Он уселся поудобнее и каждый раз, когда я поворачивал голову, оглядывая местность, улыбался мне. Но усилия, которых стоил ему разговор с американцами, видимо, утомили его. Он больше не сказал ни слова.
Дорога неуклонно поднималась все выше. Местность была голая, почва глинистая, повсюду торчали камни. Трава не росла по обочине дороги. Оглядываясь назад, мы видели расстилавшуюся внизу долину. Далеко позади на горных склонах мелькали зеленые и бурые квадраты полей. Горизонт замыкали горы, темные, причудливых очертаний. По мере того как мы поднимались выше, картина менялась. Автобус медленно вползал по крутой дороге, и на юге появлялись все новые горы. Потом дорога перевалила через гребень, выровнялась и вошла в лес. Это был лес пробкового дуба, и лучи солнца пучками проникали сквозь листву, а в глубине леса среди деревьев пасся скот. Потом лес кончился, дорога пошла по возвышенности, и впереди открылась волнистая зеленая равнина, а за ней высились темные горы. Они были не такие, как бурые, спекшиеся от зноя горы, которые остались позади. Эти были покрыты лесом, и по склонам их спускались облака. Зеленая равнина, прорезанная изгородями, уходила вдаль; пересекавшая ее с юга на север дорога белела между двумя рядами деревьев. Когда мы добрались до края возвышенности, мы увидели красные кровли и белые дома Бургете, выстроившиеся на равнине, а за ними, у вершины первой темной горы, блеснула серая железная крыша Ронсевальского монастыря.
— Вон Ронсеваль, — сказал я.
— Где?
— Вон там, где начинаются горы.
— Холодно, — сказал Билл.
— Здесь высоко, — сказал я. — Наверно, тысяча двести метров.
— Ужасно холодно, — сказал Билл.
Автобус спустился на ровную, прямую дорогу, которая вела в Бургете. Мы проехали перекресток и пересекли мост через ручей. Дома Бургете тянулись по обе стороны дороги. Переулков не было. Автобус миновал церковь, здание школы и остановился. Мы с Биллом сошли, и водитель подал нам наши чемоданы и удочки в чехле. Подошел карабинер в треуголке и желтых ремнях крест-накрест.
— Что у вас тут?
Он ткнул пальцем в чехол с удочками. Я открыл чехол и показал ему. Он спросил, есть ли у нас разрешение на рыбную ловлю, и я предъявил его. Он посмотрел на число и помахал рукой.
— В порядке? — спросил я.
— Да. Конечно.
Мы пошли в гостиницу мимо выбеленных каменных домов, где целые семьи сидели на пороге и глазели на нас.
Толстая женщина, хозяйка гостиницы, вышла из кухни и поздоровалась с нами за руку. Она сняла очки, протерла их и снова надела. Поднимался ветер, и в гостинице было холодно. Хозяйка послала с нами служанку наверх показать комнату. Там были две кровати, умывальник, шкаф и большая гравюра в рамке — «Ронсевальская богородица». Ставни дрожали от ветра. Комната выходила на север. Мы умылись, надели свитеры и спустились в столовую. Пол был каменный, потолок низкий, стены обшиты дубом. Ставни уже закрыли, в комнате стоял такой холод, что видно было дыхание.
— О господи, — сказал Билл, — неужели и завтра будет такой мороз! Я не согласен шлепать по воде в такую погоду.
В дальнем углу, позади деревянных столов, стояло пианино, Билл подошел к нему и начал играть.
— Это чтобы согреться, — сказал он.
Я разыскал хозяйку и спросил ее, сколько стоит комната и стол. Она сложила руки под передником и сказала, не глядя на меня:
— Двенадцать песет.
— Что вы, мы в Памплоне платили не больше!
Она ничего не ответила, только сняла очки и протерла их кончиком передника.
— Это слишком дорого, — сказал я. — Мы в большом отеле платили столько же.
— Мы сделали ванную.
— А дешевле комнат у вас нет?
— Летом нет. Сейчас самый сезон.
Кроме нас, в гостинице не было ни души. Ладно, подумал я, всего-то на несколько дней.
— Это с вином?
— Конечно.
— Ладно, — сказал я. — Согласен.
Я вернулся к Биллу. Он дыхнул на меня, показывая, как холодно, и продолжая играть. Я сел за один из столов и стал разглядывать картины на стенах. На одной были кролики, мертвые, на другой фазаны, тоже мертвые, и на третьей мертвые утки. Все картины были темные и словно закоптелые. На буфете стояла целая батарея винных бутылок. Я пересмотрел их. Билл все еще играл.
— Как насчет горячего пунша с ромом? — спросил он. — Моей игрой надолго не согреешься.
Я вышел и объяснил хозяйке, что такое пунш с ромом и как его делать. Через несколько минут служанка принесла каменный кувшин, из которого валил пар. Билл отошел от пианино, и мы пили горячий пунш и прислушивались к ветру.
— Непохоже, чтобы
