несколько недель, чтобы вернуть его на место: крепко прижал руки к вискам. И подержал так какое-то время. Волосы у него были давно не стриженными и грязными. Он мыл их раза три-четыре за те две недели, что провел в госпитале во Франкфурте-на-Майне, но они снова загрязнились за время долгой пыльной поездки в джипе обратно в Гауфурт. Капрал Зэт, приехавший за ним в госпиталь, по-прежнему водил джип по-военному, опустив ветровое стекло на капот – чхал он на перемирие. В Германии были тысячи новых военнослужащих. Водя джип по-военному, с опущенным ветровым стеклом, капрал Зэт надеялся показать, что он не из них, что он в ТВД[35] не желторотый сукин сын.
Отпустив голову, Икс уставился на поверхность письменного стола, заваленного солянкой из по меньшей мере двух десятков нераспечатанных писем и по меньшей мере пяти-шести невскрытых посылок, адресованных ему. Сунув руку за этот завал, он достал книгу, стоявшую у стены. Это была книга Геббельса, озаглавленная "Die Zeit Ohne Beispiel[36]." Принадлежала она тридцативосьмилетней незамужней дочери хозяев дома, которая жила здесь всего несколько недель назад. Она занимала низший пост в нацистской партии, но достаточно высокий, по стандартам армейского устава, чтобы подпадать под категорию автоматически арестуемых. Икс сам ее арестовал. Теперь, вот уже третий раз с тех пор, как он вернулся в тот день из госпиталя, он открыл книгу этой женщины и прочел краткую надпись на форзаце. Там было написано чернилами по-немецки, мелким, безнадежно-искренним почерком: «Милый боженька, жизнь – это ад». Ничто не вело ни к этим словам, ни от них. Одни на странице, в болезненной тишине комнаты, они казались неоспоримым, даже классическим вердиктом. Икс глазел на страницу несколько минут, пытаясь, вопреки всему, не поддаться ему. Затем, с большим усердием, чем он испытывал к чему-либо за последние недели, взял огрызок карандаша и написал под этими словами по-английски: «Отцы и учители, мыслю: “Что есть ад?” Рассуждаю так: “Страдание о том, что нельзя уже более любить[37]”». Он начал писать фамилию Достоевского под этими словами, но увидел – и страх пробежал у него по телу, – что написанного почти невозможно разобрать. И захлопнул книгу.
Он тут же взял со стола что-то еще – письмо от старшего брата из Олбани. Оно лежало у него на столе еще до того, как он записался в госпиталь. Он вскрыл конверт, подумал было прочесть разом от и до, но прочел только верхнюю половину первой страницы. Перестал после слов: «Теперь, когда х-ва война закончилась, и у тебя там наверно полно времени, как насчет прислать ребятам пару штыков или свастик…» Разорвав и выбросив письмо, он взглянул на обрывки в мусорной корзине. И увидел, что не заметил приложенный фотоснимок. Он разобрал чьи-то ступни, стоявшие на каком-то газоне.
Он положил руки на стол и оперся на них головой. У него все болело, с головы и до ступней, все болевые зоны, казавшиеся независимыми. Он был словно Рождественская елка, лампочки на которой, подключенные последовательно, гаснут все разом, если перегорит хоть одна.
Дверь с шумом распахнулась без стука. Икс поднял голову, повернул ее и увидел капрала Зэта, стоявшего на пороге. Капрал Зэт был напарником Икса по джипу и неизменным спутником с самого Дня Д[38], все пять военных кампаний. Он жил на первом этаже и обычно приходил повидать Икса, когда нужно было избыть какие-нибудь слухи или досаду. Это был здоровый, фотогеничный молодой человек двадцати четырех лет. Во время войны американский журнал сфотографировал его в Гюртгенском лесу[39]; он позировал на День благодарения[40], более чем любезно, с индейкой в каждой руке.
– Письма пишешь? – спросил он Икса. – Мрачновато у тебя тут, господи боже.
Он всегда предпочитал входить в комнату с потолочным освещением. Икс повернулся на своем стуле и попросил его зайти, только не наступить на пса.
– На что?
– На Элвина. Он у тебя прямо под ногами, Клэй. Как насчет включить чертов свет?
Клэй нащупал выключатель, включил свет и, пройдя через крошечную комнатку для прислуги, присел на край кровати, лицом к хозяину. С его кирпично-рыжих волос, только что причесанных, капала вода, необходимая для приличного ухода за собой. Из правого кармана его оливково-серой рубашки привычно торчала расческа с перьевым зажимом. На левом кармане у него был значок боевого пехотинца (который, технически, ему не полагался), нашивка Европейского театра военных действий с пятью бронзовыми боевыми звездами (вместо одной серебряной, эквивалентной пяти бронзовым) и нашивка за службу до Пёрл-Харбора[41]. Он тяжко вздохнул и сказал:
– Боже всемогущий.
Это ничего не значило; это была армия. Он достал пачку сигарет из кармана рубашки, выбил одну, убрал пачку и застегнул клапан. Закурив, он стал рассеянно оглядывать комнату. Наконец, его взгляд остановился на радио.
– Эй, – сказал он. – Через пару минут будет эта зверская передача по радио. Боб Хоуп[42] и остальные.
Икс открыл свежую пачку сигарет и сказал, что только что выключил радио.
Клэй невозмутимо наблюдал, как Икс пытался закурить.
– Господи, – сказал он со зрительским азартом, – видел бы ты на хрен свои руки. Ух, тебя и трясет. Ты это знаешь?
Икс закурил сигарету, кивнул и сказал, что у Клэя наметанный глаз на детали.
– Кроме шуток, эй. Я чуть на хрен не вырубился, когда увидал тебя в госпитале. Ты выглядел на хрен трупом. Сколько ты веса потерял? Сколько фунтов? Знаешь?
– Я не знаю. Как там твоя почта, пока меня не было? Лоретта писала?
Лоретта была девушкой Клэя. Они намеревались пожениться при первой возможности. Она довольно регулярно писала ему из райских мест с тремя восклицательными знаками и расплывчатыми формулировками. Всю войну Клэй читал вслух Иксу все письма Лоретты, даже самые интимные – да что там, чем интимнее, тем лучше. У него был обычай просить Икса после каждого прочтения набросать или дополнить ответное письмо, или вставить несколько французских или немецких слов для эффекта.
– Ага, вчера получил от нее письмо. У меня в комнате. Потом покажу тебе, – сказал Клэй вяло. Он сел прямо на краю кровати, задержал дыхание и выдал долгую звучную отрыжку. Не вполне довольный результатом, он снова расслабился. – Ее чертов братец увольняется с флота из-за своего бедра, – сказал он. – Бедро у него, у козла, понимаешь, – он снова выпрямился и попробовал опять рыгнуть, но с результатом ниже среднего. На лице у него обозначилась настороженность. – Эй. Пока я не забыл. Завтра нам надо встать в пять утра и
