Лотрек не разделял с ним ни этого стремления любить, ни сочувствия, которое вызывали в Ван Гоге страдания других, так же как он не разделял и человеколюбия Брюана. Лотрек был безжалостен и беспощаден ко всем, в том числе и к самому себе. Он никого не осуждал, но никого и не одобрял: он лишь наблюдал. Он не давал оценок, а просто анализировал, не проявляя своих чувств, так как по характеру своему был безразличен к вопросам морали. Он стремился лишь подметить жизнь - только жизнь без прикрас. Картины Ван Гога - откровение, картины Лотрека - познание. Ван Гог - сама сердечность, Лотрек - сама трезвость. Они, казалось, жили на разных полюсах, однако оба горели одинаковым огнем - только Винсент более неистовым, напоминавшим извержение вулкана с кипящей лавой, а Лотрек менее ярким, но таким же мощным и испепеляющим, ибо у обоих этот огонь разжигался отчаянием.
Тем временем в мастерской развернулись новые события. Один из учеников обозвал Кормона "старым академиком". Анкетен, очередная любовница которого питала склонность к импрессионистам (у нее было несколько работ Кайботта), забыл о Микеланджело и Рубенсе и стал "непримиримым", теперь с его языка не сходило имя Моне, и он решил поехать к нему в Ветёй. Анкетена привлекал также "дивизионизм" Сёра, чья картина "Гранд-Жатт" вызвала скандал и была гвоздем восьмой выставки импрессионистов. Восстал против Кормона и Ван Гог, понося мэтра на своем тяжеловесном французском языке. И даже Лотрек взбунтовался: "Я пришел сюда учиться ремеслу, а не для того, чтобы подавляли мою индивидуальность".
Кормон, разъяренный, закрыл мастерскую.
* * *
Лотрек закончил оба полотна, над которыми работал последнее время, и Брюан повесил их в своем кабаре 1.
У Лотрека начался период удач. Подражая Сали, который выпускал небольшой журнал, Брюан тоже начал в октябре издавать журнал "Мирлитон". И хотя ему были больше по вкусу произведения Стейнлена, чем Лотрека, он все же обещал последнему дать в одном из номеров репродукцию его "Кадрили стула Людовика XIII" 2 и предложил Лотреку сделать несколько рисунков для обложки. Мало того, агент по рекламе таблеток "Жеродель", некий Жюль Рок, два года назад основавший газету "Курье франсе" и освещавший в ней Монмартрские развлечения, к радости Лотрека, который не прочь был продемонстрировать свое искусство, заказал ему рисунки. Лотрек дал ему шесть рисунков 3.
В то лето Лотрек поехал к родным, на юг. Его образ жизни очень тревожил графиню Адель, "мою бедную святую маму", как говорил художник. Монмартр, который мог вызвать у нее лишь отвращение, Монмартр, который оскорблял ее принципы, религиозность и благочестивость, поглотил ее сына.
Но упреки застывали у нее на губах. Вид сына вызывал в ней такую жалость и грусть, что она готова была простить ему все. Когда она смотрела, как он, опираясь на "крючок для ботинок", переваливаясь, идет в своем костюме детского размера, когда она слышала, как он смеется, безудержно смеется, он для нее становился уже не завсегдатаем "Элизе-Монмартр" и публичного дома на улице Стейнкерк, а ребенком, чью скорбь она понимала, как никто другой, ребенком, который столько раз прибегал к ней, ища защиты и утешения. Да, он все тот же смертельно раненный ребенок, "моральный самоубийца", как он сам себя однажды окрестил. И графиня знала, что он может пользоваться и злоупотреблять ее любовью, может требовать от нее даже невозможного - она ему разрешит все. Абсолютно все.
Лотрек ликовал. "Жизнь прекрасна!" - восклицал он. Солнце заливало светом пораженные филлоксерой виноградники. Отец Лотрека, изнемогая от жары, применял армянский, по его утверждению, способ спастись от нее: держал ноги в тазике с молоком и клал себе на голову ломтики лимона - и был в восторге от этого! "Жизнь прекрасна!" - и Лотрек набросал несколько сцен, как его родственники борются с филлоксерой. Юмористические рисунки с шутливыми подписями и ребусами; так, например, фамилию своего двоюродного брата Габриэля Тапье де Селейрана, рослого семнадцатилетнего юноши, которого Лотрек тиранил и который нежно любил Лотрека и заботливо склонялся к нему с высоты своего роста - метр девяносто сантиметров! - он написал в виде ребусов двадцатью различными способами. Детские шалости в духе озорных экспонатов для Салона нелепого искусства! Жизнь беспощадна, но и прекрасна!
Графиня Адель пригласила к обеду архиепископа, чтобы тот постарался неназойливо дать понять ее сыну, к чему - при любых обстоятельствах! - его обязывает высокое имя, которое он носит. Сидя по правую руку от прелата, Лотрек покорно ждал проповеди и, потчуя его лучшими кусками, "как истый христианин", не преминул "осведомиться о состоянии духа в епархии" 4. Говоря о девицах с площади Пигаль, архиепископ, естественно, употреблял более мягкие выражения, чем Брюан. Проповедь, начатая за десертом и состоявшая из намеков и парафраз, затянулась и, казалось, никогда не кончится. Но вот архиепископ, запутавшись в собственных иносказаниях, остановился, чтобы отдышаться, и тут Лотрек схватил бутылку и со словами: "Выпейте, ваше высокопреосвященство, у вас же пересохло во рту" - наполнил ему рюмку.
1 В 1886 г. Лотрек написал еще пять или шесть полотен: "Танцовщицы", "Женщина с розовым бантом", "У прачки" и др.
2 Репродукция появилась в декабре и была напечатана на развороте.
3 Но только один из рисунков, изображавший сцену в баре "Джин-коктейль", удостоился чести быть напечатанным ("Курье франсе", 1886 г., № 39).
4 Ж. Е. С. Жанес.
* * *
Лотрек ликовал. После его многочисленных просьб родители наконец решили дать ему денег на собственную мастерскую. Как раз в это время освободилась мастерская на пятом этаже в доме на улице Тур-лак, там же, где жила Валадон. Лотрек тотчас же снял ее и договорился со своим товарищем Буржем, студентом-медиком, который проходил в то время практику в больницах, что они будут жить вместе в квартире на улице Фонтен, 19, рядом с домом Гренье.
ЧАСТЬ ВТОРАЯ
Неистовый
(1886-1896)
I
РЫЖАЯ РОЗА
Она рыжа, она лохмата.
Когда проходит эта псина,
Ей вслед кричат: вот рыжик, рыжик,
в Монруже.
Аристид Брюан
Кормон, оставив лишь несколько учеников, снова открыл свою мастерскую. Лотрека в списке исключенных не было, но тем не менее он мало пользовался благосклонным отношением к нему учителя. Отныне его жизнь как художника проходит за стенами мастерской Кормона. Случалось, правда, что он ковылял и туда, но редко.
Зимой 1886-1887 годов его дружная компания, в которую входили Анкетен, Бернар и Ван Гог, работала очень плодотворно.
Анкетен после возвращения из Ветёй, куда он ездил повидаться с Моне (эта встреча принесла ему лишь разочарование), увлекся дивизионизмом Сёра, который в августе и сентябре снова выставил свою "Гранд-Жатт" в Салоне независимых. Бернар, вернувшись из Бретани, тоже объявил себя приверженцем дивизионизма и, подражая Сёра, тут же набросал несколько пейзажей Аньера. Но вскоре он резко изменил свою манеру письма.
Бернар показал свои работы на небольшой выставке художников в Аньере. Туда приехал Синьяк, неутомимый проповедник дивизионизма, и пригласил Бернара в свою мастерскую на площади Клиши. Что произошло между ними? Это осталось тайной для всех. Но, во всяком случае, Бернар сразу же отказался от принципов Сёра и Синьяка и избрал для себя прямо противоположную теорию.
Надо добиваться, говорил он, индивидуального упрощения и яркого колорита, цвета большими плоскостями, синтетического и обведенного контуром. Японские эстампы, партию которых купил Ван Гог на набережной в Антверпене накануне своего отъезда во Францию, указывают, по какому пути надо следовать. Анкетен согласился с Бернаром, теперь он уже поносил дивизионизм: "Владея пастозной и литой поверхностью, которую дает масло, глупо писать какими-то конфетти и червяками".
Делая эксперименты согласно своей новой концепции живописи, Бернар написал "Тряпичниц на мосту Клиши", а Анкетен - "Лодку под ветками". После этого Анкетен стал "синтезировать" еще больше и смелее. Заметив, что, если смотреть на пейзаж сквозь цветное стекло, получается совершенно определенный эффект, например, зеленое стекло создает впечатление зари, желтое - солнца, красное - сумерек, синее - ночи, он написал разными оттенками желтого "Жнеца", в голубых тонах - "Авеню Клиши вечером".
Какой художник! Все восторгались его мастерством. Бернар считал его одним из сильнейших. "Это настоящий художник!" - заявил о нем Лотрек, по мнению которого после Мане никто не обладал "столь высокими достоинствами". "Я бы мечтал писать так, как он". Ван Гог тоже чуть ли не плясал от восторга, особенно перед полотном "Жнец". "Великолепно! Великолепно!" твердил он в упоении 1.
1 Позже, в Арле, Ван Гог, вдохновившись полотном Анкетена, напишет "Жнеца" в своей манере.
Анкетен был бы поражен, если бы ему предсказали тогда, что судьба его произведений в будущем - это полное безразличие к ним. В 1897 г. Синьяк сказал о нем: "Он хорошо владел ремеслом, был искусен, даже слишком искусен, и казался бы мощным, если не знать оригиналов, которым он подражал. Это добротная смесь Домье, Мане, Микеланджело, Ренуара и Дега. Десятая доля его таланта, будь она дана оригинальному художнику, могла бы сотворить чудеса" (из дневника Синьяка, опубликованного в "Газет де боз ар" в апреле 1952 г.).
