Читаем без скачивания Отшельник - Иван Евсеенко

Услышав победные крики Андрея, к колодцу поспешили и отец, и мать, пришел, опираясь на посошок, старый дед Кузьма, многие другие соседи, – и все, испробовав воды, в один голос порешили, что она самая вкусная и напойная в округе и, может, даже целительная. На что уж дед Кузьма был человек староверный, осторожный в похвалах и восторгах, а и тот, ни словом не обмолвившись, не загордившись своим колодцем (а ожидать этого можно было), водой остался премного доволен и даже пообещал отцу:

– На чай буду брать.

– Берите! – охотно согласился тот, зная, что в устах деда Кузьмы это самая лучшая похвала воде.

В те годы у них в Кувшинках воду для чая, для самовара брали только из реки, чистой еще и не замутненной отходами крахмальных заводов и животноводческих комплексов, которых по глупости понастроили в верховьях вдоль ее обрывистых берегов. Речная вода была прозрачно-голубой, мягкой, не давала в самоваре никакой накипи; без всякой заварки, хоть покупной, магазинной – краснодарского и индийского чаю, хоть своей, собранной из лесных и луговых трав – душицы, зверобоя, чабреца, кружила она голову и сердце, бодрила истомившееся от долгих трудов крестьянское тело. Одно было плохо: ходить к реке по воду все ж таки далековато – кому через свои летом заполоненные рожью и картошкой, а зимой занесенные снегом огороды, а кому так и через чужие, соседские. И вот теперь появился колодец, где вода ничуть не хуже (а может, и лучше) речной, и ходить к нему всего ничего, в сад к Ивану Матвеевичу, где специально для этого устроена калитка.

Пока соседи, передавая из рук в руки кружку, пробовали воду, определяли ее вкус и целебность, Андрей выложил дно колодца специально заготовленной щебенкой и, словно какой-то Посейдон – царь морских и подземных вод, полез на поверхность земли. Его встретили действительно как Посейдона-победителя, налили и воды, и за обедом, который тут же устроила мать в саду, возле нового колодца, рюмку домашней хлебной водки. Она была не лишней, потому что за месяц пребывания в подземном царстве Андрей порядком исхолодал, намерзся, и мать очень опасалась, как бы он не заболел перед самым отъездом на учебу. Но, слава Богу, все обошлось. Никакая болезнь Андрея не тронула, может, и вправду от целебной колодезной воды, а может, от хлебной водки, тоже лекарства известного, много раз в крестьянской жизни испытанного.

После этого неожиданного и тем особо желанного праздника Андрей с отцом еще несколько дней трудились возле колодца. Перво-наперво установили журавель. Соседи, правда (в основном женщины, большие охотницы до всяких нововведений), советовали отцу соорудить входивший тогда повсеместно в колодезную моду коловорот с притороченным к нему на длинной цепи или тросике ведром. Но отец от нововведения отказался, послушался не женщин, а старорежимного деда Кузьму, который рассудил все куда как верно. Коловорот удобен и заманчив на общественном, уличном колодце. Каждое приписанное к нему подворье берет за день воды немного: можно и потешиться, покрутить за блескучую ручку, медленно, внатяг поднимая на поверхность ведро. А в саду для полива деревьев и водопоя всей домашней живности воды надо черпать не один десяток ведер: за ручку не накрутишься, не навертишься, тут сподручней проверенный веками журавель. Поднимать им воду и ловчее и легче – противовес из камня-песковика помогает, только успевай перебирать на крюке руки.

Журавель они установили сообща, всем соседским подворным миром. Получился он на славу: подсоха и свод дубовые, крюк осиновый, гладкоствольный, хорошо держащий влагу, шкворень, которым подсоха и свод сращивались воедино, специально, по размеру кованный отцом в дедовской кузнице. От старого журавля в дело пошел лишь камень-песковик да старинной кузнечной работы (может, дед Матвей ковал, а может, еще и прадед Никанор) крюк-журавлик, за который цеплялось ведро. Был он сделан действительно в форме журавлиной запрокинутой высоко, почти за спину головки. Казалось, еще немного, еще мгновение – и журавлик этот вскрикнет, запоет, закурлычет, испив из ведерка живительной ключевой воды, и поднимется на крыло. Отец сразу признал, что выковать он подобный журавлик не сможет, не способен на такое искусство, поскольку дедовское умение перенял лишь наполовину, слишком рано уйдя из дому на агрономическое учение. Отца за это неумение никто не упрекал, наоборот, все хвалили, что он сознался в нем, что почитает дедовское мастерство настоящих кузнецов-искусников. Сообща было решено установить на крюке старинный журавлик, который простоит еще хоть век, хоть целых два. На нем был заменен лишь хитроумный болтик-чека, не позволявший ведру соскальзывать с журавлиной шейки. На это отцовского мастерства хватало, и он остался вполне доволен своей работой. Была возле колодца установлена и новая водопойная колода-корыто, которую отец тоже заготовил, выдолбил из дубового бревна загодя. Когда вода в каменном срубе отстоялась и наполнилась почти на два кольца, Андрей начерпал ее в колоду по самый венчик, и мать выпустила из сарая корову Зорьку, только-только вернувшуюся с пастбища. Зорька, припав к воде запыленными, иссушенными на лесном выгоне губами, долго и неотрывно пила ее, а потом вдруг совсем по-ребячьи начала отфыркиваться, мочить вислоухую морду в прозрачной глубине колоды по самые глаза, словно показывая тем самым, как ей нравится вода из нового каменного колодца. Вслед за Зорькой к колодцу потянулись гуси, утки, безбоязненно вспрыгнула на ее борта куриная стайка во главе с отважным и голосистым петухом Форпостом (отец, большой выдумщик на всякие клички, так прозвал его за верность в сторожевой куриной службе). Гуси и утки, испробовав воды, деликатно отошли в сторону и стали там обсуждать ее, выдавая свои восторги гоготанием и кряканьем, а Форпост вдруг запрокинул далеко за спину краснознаменный гребень и огласил всю округу победным торжественным криком. На этот крик-торжество выскочил из дому последний обитатель их подворья, вальяжный кот Чародей (тоже отцовская придумка), на минуту застыл у садовой изгороди: мол, что случилось, и если случилось, то почему без меня, – но тут же во всем разобрался, определился и неспешно подошел к колоде. Потеснив (и довольно-таки смело) на ее кромке Форпоста, Чародей тронул воду для пробы лапой, не слишком ли холодна и опасна для здоровья (тот еще Чародей!), и лишь после этого, во всем угождая хозяевам, отведал ее на вкус с такой жаждой и таким прилежанием, как будто колода всклень была налита парным коровьим молоком.

Само собой разумеется, что тут же был водружен и раздут самовар и снова приглашены в дом соседи. Чаепитием все остались очень довольны, даже привередливый дед Кузьма заказывал у матери чашку за чашкой и воду без устали хвалил, определяя, что она несомненно вкусней и полезней речной. Может и так, а может, просто на редкость удачной оказались заварка и особенно малиновое только накануне сваренное матерью варенье, до которого дед Кузьма был большой охотник.

… И вот теперь Андрей бежит к этому вырытому собственными руками колодцу, и ему кажется, что если не добежит, если не достанет из его подземных глубин хотя бы глоток целительной воды, так тут же упадет замертво на не оттаявшую еще землю, на сухие, обожженные радиацией бурьяны, не выдержав жажды, накопившейся во всем теле, в душе и сердце за долгие годы разлуки.

Андрей ускорил шаг, метнулся с утренней самим же проторенной в бурьянах тропинки в междурядье слив и вишен и вдруг замер – колодца не было. Вместо его каменного сруба сплошной, непроходимой стеной стояла колючая, в человеческий рост и выше трава череда. Не увидел Андрей ни водопойной колоды, ни подведерной лавочки, ни подсохи, ни свода с крюком на одном конце и камнем-песковиком на другом. Можно было подумать, что колодезный журавель, устав стоять в безлюдном, вконец одичавшем саду, однажды поднялся на крыло и улетел в другие края, на север, где пока в миру и согласии живут люди, слышны их голоса и песни, где нет гибельной для человеческого и птичьего существа радиации. Верить этому не хотелось. И Андрей не поверил. Он стал крушить череду солдатскими ботинками, пустыми, звенящими от каждого прикосновения ведрами, наваливался на нее всем телом, безошибочно зная, что не заблудился, не мог заблудиться в родительском саду и в родительском доме – колодец где-то здесь, только притаился, выжидает, а может, и боится, свой ли человек идет к нему. Андрей обозначил себя голосом и даже криком, который невольно вырвался из его уже почти задыхающейся груди. И колодец открылся ему. Со всего разбега, с размаха Андрей вначале натолкнулся на водопойную колоду, а потом и на цементно-каменное кольцо, которое издалека, с тропинки действительно никак нельзя было обнаружить. Мало того, что оно сплошняком заросло чередой, повиликой и диким плющом, так еще и осело, провалилось в землю едва ли не на полметра, словно хотело спрятаться в ее глубинах от всего, что происходило на поверхности. Отыскался и журавель. Он тоже был заполонен до самой макушки свода переплетением разросшихся слив и вишен, в основном дикорастущих, неплодоносных, увит и привязан к земле за камень-песковик вездесущим плющом, до того густым и непролазным, что даже сейчас, в весеннюю безлиственную пору скрывал от человеческого глаза и подсоху, и свод с поржавевшим журавкой и ведром на конце крюка.