– Как тебе кино? – спросил я.
– Потрясающе.
– Потрясающе гадкие герои в нежизненных обстоятельствах, придуманных больным воображением? – подсказал я Вике ее предыдущие отзывы о книге.
– Что? Да, то есть нет, – Вика словно не могла очнуться от морока. – Как она играла! Боже! Как она играла! Это Шекспир. Нет, Шекспир отдыхает.
Оказывается, Вику потрясла игра Светланы Крючковой. И сам я, по трезвому размышлению, отбросив рассуждения о сюжете, конфликте, художественных достоинствах картины, полностью согласился: игра Светланы Крючковой в фильме «Похороните меня за плинтусом» гениальна. Мы давно не видели ничего подобного, если вообще когда-нибудь видели.
Не стану описывать нашу интимную жизнь, потому что она касается только нас двоих. Любые размусоливания на эту тему мне кажутся вульгарными. У человека в личном пространстве должны быть области, в которые заказан вход чужим. Меня всегда коробило, когда приятели цинично говорили о женщинах как о самках, с которыми провели случку. Хотя вслух я своего отношения не высказывал, не принято в мужских компаниях выставлять себя наивным гимназистом.
Я могу только сказать, что очень любил Вику. Любил на нее смотреть – прямо в глаза и тайком, украдкой, когда она не замечает, что я подсматриваю. И я очень любил ее любить. Точка.
* * *
Наша семейная лодка разбилась даже не классически – о быт. Она разбилась о гипотетический быт, о котором мечтала Вика и который мне претил. Большой загородный дом, с бассейном, кучей спален, каминами-гардинами, лужайками-розариями, самое главное – с танцзалом. Ну не бред ли? Когда Вика ночью, после прекрасных актов любви, шептала мне на ухо про дом своей мечты, я отшучивался: «Еще про конюшню, псарню и пруд с карасями забыла». Но потом Вика стала при свете дня с упорной настойчивостью внушать мне, как мы должны жить. Как ей хочется жить.
По ее разумению, мы должны вкалывать, вкалывать и вкалывать, чтобы выстроить замок в ближнем пригороде на зависть друзьям и родне. Вика обожала телепередачи про ремонт квартир и обустройство дач, скупала гламурные журналы с фото вилл и коттеджей. Меня от этого воротило. Мне плевать на нуворишские хоромы. Я не могу, не хочу и не буду вкалывать ради новой машины, ради дома с танцзалом и конюшней. Для меня сознание материального плена – оскорбительно. Мечта не должна выражаться цифрой со многими нулями. Или это не настоящая мечта.
Камнем преткновения стала моя работа. Рассказывать о заводе, о наших проблемах? Это будет совсем другая книга. Возможно, более интересная, но очень длинная.
Коротко. Предприятие дышит на ладан. Когда-то завод процветал. Папа здесь работал главным конструктором, и нынешний директор Владимир Петрович Федин – ближайший папин друг. Их дружеские связи не имеют никакого значения. Я зеленым студентом пришел на завод и врос в него, как врастают в семью с ее успехами и неудачами. Наш коллектив – семья без преувеличения. Не каждому повезло работать в подобном окружении. Можно зарабатывать больше, гораздо больше, но десять часов в день, пятьдесят часов в неделю находиться в змеином гнезде. Я змеиному гнезду предпочитаю дружную семью, пусть и бедную.
Как только Вика не пыталась выдернуть меня с завода! Каких только песен не пела! От панегириков моей управленческой гениальности до поношения моих сослуживцев. Моя способность отшучиваться быстро истощилась. Вика не понимает шуток, когда речь идет о вещах для нее значимых. Я сравнивал Вику с фонтаном? Сравнивал, правильно. Но Вика еще и паровоз, локомотив: проложила рельсы в придуманное будущее и мчится по ним – не затормозить.
Наверное, даже определенно, я был недостаточно убедителен, не сумел растолковать жене свои принципы. Попробуйте остановить локомотив, который прет на предельной скорости! Я говорил не те слова, но мне отчаянно хотелось, чтобы Вика сама догадалась о моих истинных мотивах. Потому что правильные слова были недопустимо пафосными, я не мог их сказать вслух, да и глупо было бы.
Вы сейчас поймете, что я имею в виду. На примерах, которые пришли мне на ум, когда Вика уже ушла. Примеры, возможно, с перехлестом, но других я не нашел.
Представьте: Великая Отечественная война, партизанский отряд отступает, уходит в леса. Следом идут каратели. Во время войны не страшились регулярных войск немцев: солдаты любой армии – только солдаты. Другое дело – каратели с огнеметами. Они, бездушные сволочи, выжигали все: дома, посевы, людей, скот. После карателей оставалось только пепелище с обугленными скелетами печей. Партизанский командир принимает решение забрать с собой жителей деревни. На кой ляд ему этот обоз? Старики, дети, женщины с младенцами, еще и коров норовят за собой тянуть. Обуза, головная боль, прощайте скорость и маневренность. Но если бы он деревенских оставил, их всех бы убили, сожгли. Вот и тащат партизаны неведомо куда деревенских со смутной надеждой раскидать их по другим селам или в густом бору лагерь разбить.
Пример номер два. Фильм «Белое солнце пустыни». Кто-нибудь задумывался, почему красноармеец Сухов не бросил чужой гарем – закутанных в паранджу жен басмача, которыми и воспользоваться-то не планировал? Сухов свое честно отслужил, ехал к ненаглядной Катерине Матвеевне, письма ей мысленно писал. Но «свободных женщин Востока» не кинул умирать. Почему?
На это «почему?» дайте себе ответ. И поймете, что слова, которые просятся на язык, – громкие, высокопарные. Мог я их жене произнести? Да и не задумывался я о своих мотивах! Я жил, работал, как считал нужным жить и работать. Еще не хватало, чтобы я себя героем считал! Из меня герой как из валенка киянка. Но чтобы жена видела во мне героя-подвижника – хотелось, ой как хотелось. Вика же стала считать меня ленивым недотепой, тормознутым неудачником. От этого я бесился, и наш конфликт с женой активно подпитывался моим внутренним конфликтом. А какому мужику не хочется, чтобы жена смотрела на него как на бога, царя и воинского начальника? Когда жена в грош не ставит мужа, не уважает – это не семья, а пародия на семью.
Я давил, как мог, внутреннее раздражение, но трудно задавить то, что постоянно растет. Вика видела, как я злюсь, однако не догадывалась, что моя злость подчас доходила до ненависти.
Вика выросла в семье, где заправляли женщины. Они руководили бытом, отдавали распоряжения мужчинам, и те брали под козырек. Моя жена не могла представить, что существуют мужчины другого типа: чем больше на них давишь, тем тверже их протест. Вика упорно и настойчиво давила на меня – из лучших побуждений, конечно. И добивалась обратного – только крепче становилось мое убеждение жить по своим принципам, а не по прихотям жены.
