— Да, думаю, так и было.
— Параграф девяносто четыре?
— Да.
Я дотягиваюсь до пустой бутылки и кидаю в нее сигарету, раздается тихое шипение.
— Но он все еще живет здесь. Сколько он зарабатывает, двадцать восемь в месяц минимум?
— Точно. За пару месяцев до того, как здесь поселился ты, город хотел его вышвырнуть, он получил кучу всяких бумажек, предупреждения.
— Это он тебе рассказал?
— Нет, Тове.
— Ну конечно. И что?
— Ну, его хотели выкинуть отсюда и уже практически выкинули. Он должен был убраться до вторника, или его выставили бы с полицией. Я нашла его в понедельник, услышала странный звук за стеной. Дверь в его комнату была приоткрыта.
— Любопытство, вечное любопытство.
— Звук был от ударов ногой в стену. Он повесился. Я заорала, пыталась его держать за ноги, пока кто-то не пришел и не обрезал веревку.
— Наверное, было не слишком… здорово.
— Нет…
— Ты об этом часто думаешь?
— Да нет, а что, кажется, что часто, да? По-моему, я об этом с тех пор и не вспоминала… Сейчас вот в первый раз вспомнила.
Я встаю с кровати, стягиваю резинку, вытираю член о футболку. Беру из холодильника пиво, высасываю половину бутылки и ложусь обратно. София утыкается мне в шею.
Вот так, нажравшись пива и с Софией рядом, проще отгонять мысли.
Веки тяжелеют. В маленькой комнате пахнет сексом. Я любил этот запах, когда был помоложе, взрослый запах, он напоминал мне о том, что я жив. Смесь запаха женских духов, пота и использованных презервативов. Я скучал по этому запаху, когда Ана перешла на противозачаточные таблетки. София тихонько откашливается, заставляя меня очнуться.
— Тебе чего-нибудь хочется?
Спрашивает очень тихо, как будто боится нарушить тишину.
— У меня есть пиво.
Она смеется, не так — «ха-ха», а очень тихо, я ее смех чувствую кожей шеи.
— Нет, я имею в виду… Может, есть что-то, чего тебе хочется попробовать?
— Нет.
— Совсем ничего?
— Попробовать… Что ты имеешь в виду?
— Ну… в постели. Что-нибудь, чего ты еще не делал?
Я тянусь за пивом, осушаю бутылку. Невольно говорю так же тихо, как и она.
— Треугольник…
Она убирает с лица черный локон. Отвечает не сразу.
— У меня есть подруга, я могу спросить, может…
— Нет, с парнем. Ты, я и один парень.
— Парень?
— Никакой педерастической фигни. Я просто хочу посмотреть.
Она не отвечает, снова прижимается лицом к моей шее. Нежно целует.
Проснувшись, не сразу понимаю, где я. Болит затылок, всю ночь проспал в постели, маленькой и для одного. Голова Софии на моей груди. Я выбираюсь, приподняв ее голову и мягко переложив на подушку. София скрючивается, поджимает ноги и тихо постанывает.
Спящая, она похожа на большого подростка, линии вокруг рта и глаз разглаживаются. На губах легкая улыбка, может, из-за того, что было ночью, но не думаю. Наверно, она сейчас со своим мальчиком. Во сне они вместе, может, в парке Нёребро, у него новый мяч, на ней летнее платье. Он бросает ей мяч, она ловит, и, может быть, я сижу рядом на лавочке, чисто выбритый, и из куртки не торчит бутылка. Мужчина, который регулярно подмывается. Хороший отчим, который по воскресеньям ходит с парнишкой на футбол.
И хотя ее комната не меньше моей, мне становится трудно дышать. Спешу одеться, стараясь не разбудить ее. Иду по коридору, спускаюсь по лестнице, выхожу на улицу.
Солнце белое и жгучее, я достаю поцарапанные темные очки и закуриваю. Все еще вялый после ночного секса и пива.
Прохожу десять минут, отделяющих меня от ближайшей булочной, местные пьянчуги уже собрались у киосков и магазинчиков. А в этих киосках и магазинчиках давно забили на продажу газет, перейдя на немецкое баночное и сигареты поштучно. У них есть круг постоянных клиентов, которые дни напролет просиживают у входа, прислонившись к стене.
Покупаю три рогалика и слоеное пирожное с кремом. Девчонке за прилавком от силы шестнадцать, у нее усталый вид и плохая кожа, спрашивает, что мне еще нужно. Я покупаю пачку масла, настоящего масла. Насколько я помню, у Софии в холодильнике пусто. Йогурт, нежирный сыр, мое пиво, и все.
Когда я возвращаюсь, она все еще спит, повернулась к стене, сжимает одеяло.
Кладу рогалики и пирожное на стол. Масло в холодильник, стараясь не стучать дверцей.
Она не просыпается. Я не знаю, что сказать ей теперь, когда взошло солнце.
40
Сажусь на автобус в сторону окраины. Проезжаю Брёнсхой-Торв, автобус тащится вдоль Утерслев-Мосе. Здесь город расслаивается, от вилл в Брёнсхойе до Тингбьерга. Тингбьерг голубая мечта архитектора, превратившийся в величайшее сборище безработных иммигрантов и алкоголиков. Самая отдаленная окраина.
Здесь живет мой брат. Или жил, когда я был у него в последний раз. Я приезжал, когда родился Мартин. Купленного мной мишку быстро у него отобрали. Брат объяснил, что у мишки стеклянные глаза. Игрушки со стеклянными глазами не предназначены для детей до двух лет. Они могут их оторвать, проглотить. И еще меня попросили снять туфли и вымыть руки. Мальчик лежал в колыбельке в гостиной, все это было похоже на домашний алтарь. Они спорили, что делать с цветами. Его девушка хотела поставить их поближе к мальчику, чтобы сделать красивые фотографии, и потом, «люди же старались». А брат хотел поставить их на кухне, из-за запаха. Потому что «мы же не знаем, есть ли у малыша аллергия». Я вскоре ушел и с тех пор не возвращался.
Вылез из автобуса, иду пешком. Мимо супермаркета, магазинчиков, павильонов с игральными автоматами. Лавочек с алкоголиками и их собаками. Миную четырехугольную церковь, напоминающую диспетчерскую вышку провинциального аэропорта, прохожу мимо жилых домов, трехэтажных, кирпичных, желтых. Таких одинаковых. Промахиваюсь. Приходится вернуться на два корпуса, и вот я вижу имя брата на домофоне. Стою, смотрю на табличку. Мне трудно. Вот я и на месте. Вдавливаю кнопку. Сначала осторожно. Никто не отвечает, звоню еще. На сей раз удерживаю кнопку дольше. Никто не отвечает.
Отправляюсь на поиски магазина. Сейчас бы пива. Крепкого пива. Покупаю кока-колу.
Вернувшись, снова принимаюсь звонить, и снова ответа нет. Хоть сейчас и тепло, улицы пусты. Сажусь на порог, курю, пью колу.
Не знаю, сколько я так просидел. Мимо меня на горных велосипедах проезжают два мальчика лет десяти-одиннадцати. Несколько раз проезжают и каждый раз смотрят на меня. Новенький в районе. Постепенно на тротуаре передо мной вырастает приличная горка сигаретных окурков.
К дому идет старуха. Я издалека ее засек. Авоська у нее тяжеленная. Каждые десять метров она ее ставит, выпрямляет спину, потирает руки. Снова поднимает с явным усилием. Дойдя до двери, смотрит на меня, молча ставит авоську и достает ключи. Я спрашиваю, не знает ли она, где мой брат; чтобы она отреагировала, приходится повторить вопрос.
— Что вам от него нужно? — Судя по интонации, она не ждет от меня ничего хорошего.
— Он мой брат…
Она пристально меня разглядывает. Возможно, стоило надеть что-нибудь поприличнее, чем этот спортивный костюм. С другой стороны, это не тот район, где в моде шляпы и очки.
— Его не было недели две. Может, три.
— А вы не знаете, где он?
Она снова пристально на меня смотрит.
— Нет. Просто не приходил. Совсем. И мальчик тоже.
— Откуда вы знаете…
— Я собираю рекламки у его двери. Чтобы квартиру не обчистили…
Она сухо откашливается, прикрывшись рукой. Спрашиваю, не помочь ли ей с сумкой. Отказывается.
Отпирает дверь, с трудом поднимает авоську, сквозь стеклянную дверь мне видно, что ей трудно подниматься по лестнице, несколько раз она чуть не упала.
Я сажусь на автобус в сторону центра.
Вернувшись в общагу, нахожу под дверью записку от Софии. Почерк очень аккуратный, очень женский: «Привет, милый, если это именно то, чего тебе хочется, я согласна…»
