Читаем без скачивания Фройляйн Штирлиц - Сергей Арсеньев

И вот наш клин достиг оцепления. Небольшая заминка, но на слова мы не реагируем, а остановить нас силой полицейские не могут. Да, каждый из них сильнее любого ребёнка, но нас тут сотни, а полицейских в цепи – от силы пара десятков. Возможно, нас можно было бы отпугнуть силой оружия. Но полицейские – тоже люди. Нормальные, обычные люди. Стрелять в детей, в немецких детей, они не могут. Да тут и взрослых горожан собралось уже порядочно. Если полицейские начнут стрелять в детей – те порвут их.

И лепет младенца, и пенье пчел,И солнце на небесахМне шепчут: "Вставай же! Твой час пришел!Ведь завтра – в твоих руках!"

Тут я слышу, как сзади кто-то подхватывает Алёшкин ор. Оборачиваюсь. Точно, ещё один наш, в красном галстуке. По-моему, тот самый мальчишка, что тогда на вокзале наступил бестолковому Алёшке на ногу. И он тоже тут, с нами! А на правом фланге потягивает ещё один мальчишечий голос:

Мы поднимаем красное знамя,Дети рабочих, смело за нами!Близится эра светлых годов,Клич пионеров – Всегда будь готов!

Вот мы и почти перед парадным входом в рейхсканцелярию. Гитлер совсем рядом, где-то в подвале. Я не прекращаю орать в мегафон о том, что Гитлер жив, что он сидит в подвале и что предатели Рейха и партии прямо сейчас пробуют убить его. Вижу, многих простых полицейских мои слова смутили. Нас уже никто не пытается остановить. Наоборот, даже часть оцепления присоединилась к нам и движется вместе с колонной. А пимпфы продолжают петь гимн:

О Родина, Родина, близится часДля нас, для детей твоих!Когда же прогнется весь мир под насВедь завтра – в руках моих!

Откуда-то, не то со второго, не то с третьего этажа ударил пулемёт. Вокруг меня падают мальчишки. Споткнулся Алешка, и знамя со свастикой оседает на землю. А я…

Удар. Больно. Темнота…

Глава 21.

– …мои самые искренние соболезнования, товарищ Штирлиц.

– Спасибо, товарищ Сталин. Мне очень жаль его.

– А свою награду он заслужил. Причём, даже дважды. Судя по тому, что Вы рассказали мне. Уверен, в вашем варианте истории его не наградили исключительно потому, что о его подвиге не узнал никто из руководства СССР.

– Возможно. Тогда было много таких безвестных героев.

– Не сомневаюсь в этом. Есть мнение, присвоить школе, где он учился, имя Героя Советского Союза Алексея Никонова.

– Спасибо, товарищ Сталин. Думаю, ему было бы приятно.

– Угрозы Вашей жизни точно нет, товарищ Штирлиц?

– Нет-нет. Всё уже нормально. Мне и вставать вчера разрешили. И газеты я читаю. Столько событий!

– Газеты – это хорошо. Это правильно. Вам нужно быть в курсе того, что происходит в мире. Советские газеты Вы тоже читаете?

– Конечно, товарищ Сталин. А неделю назад советские газеты разрешили свободно распространять по всему Рейху. Правда, пока только в оригинале, на русском языке.

– Я знаю. И уже подготавливаются мощности под издание советских газет в переводе на немецкий язык. Думаю, через пару недель мы начнём их издавать.

– И всё-таки, товарищ Сталин, ну как же так? Почему именно он? Его имя у нас – синоним зла, грязи и предательства.

– Это у вас. Товарищ Штирлиц, у нас он не совершил никаких преступлений перед советским народом. Во всяком случае таких, о которых мы бы знали. И он – опытный и талантливый советский полководец. Что Вас смущает?

– Его фамилия. Хочется плюнуть при одном её упоминании.

– Товарищ Штирлиц, у меня есть одна знакомая девочка. Так она плотно сотрудничает с неким господином Гитлером, которого Вы, помнится, когда-то называли кровавым маньяком и тираном. А недавно та девочка даже спасла его, рискуя собственной жизнью. При этом девочка считает себя пионеркой, преданным борцом за дело Ленина. Вам напомнить, как зовут эту девочку?

– Не нужно. Простите, товарищ Сталин. Я не права. Это просто рефлекс. Реакция на фамилию. Мне на свастики долго плеваться хотелось. Теперь привыкла.

– Хорошо, что Вы понимаете это, товарищ Штирлиц. У нас тут совсем другая История. Не та, что была у вас. Мне после того вашего марша гитлерюгенда перевели его гимн. Отличная песня. И эта фраза в конце каждого куплета: "Ведь завтра – в моих руках!". Гениально. Как минимум, не хуже нашего гимна пионеров. Мы сами пишем Историю, товарищ Штирлиц.

– Я знаю, товарищ Сталин. Постараюсь впредь держать себя в руках и так вот сразу не нападать на людей только из-за их фамилии и из-за того, что они совершили в моём мире.

– Надеюсь на это. Ещё раз поздравляю Вас с днём рождения, товарищ Штирлиц. И желаю Вам скорейшего выздоровления. До свидания.

– До свидания, товарищ Сталин… – и я кладу на рычаг телефонную трубку.

У меня сегодня день рождения. Мне 14 лет исполнилось. Официально. По документам, я родилась 17 ноября 1927 года. Это Петька настоял на такой дате. Вообще, я сама как на пальцах высчитывала, так у меня получался день рождения недели на три раньше. Где-то в последних числах октября. Но Петька хочет, чтобы мой день рождения был именно 17 ноября. Так и не поняла, почему. Хотя Петька делал какие-то толстые (с его точки зрения) намёки. Какая-то там девочка, с которой что-то не то случилось, не то не случилось. В общем, бред какой-то нёс. Что ещё за девочка у него завелась? Я не стала разбираться в этом, плюнула, и согласилась с тем, что теперь у меня день рождения – 17 ноября. Пусть, раз Петьке так хочется. Тем более что ошибся он в нужную сторону. Я буду считаться моложе своего реального возраста на три недели. Как говорится, пустячок, но приятно.

Подарков мне надарили – кучу. В основном – одежду. Товарищ Сталин прислал соболью шубу. Интересно, где я здесь ходить в ней буду? Зима тут совсем не такая, как в Москве. В Норвегию если только съездить. Геббельс серёжки с бриллиантами подарил. Мюллер тоже заходил, принёс мне парабеллум с дарственной надписью от гестапо. Я сразу книжку "12 стульев" вспомнила. "Будем отстреливаться. Я дам Вам парабеллум!". Кстати, отношения с Мюллером у меня наладились. Он меня зауважал. Посадить в лужу он меня не смог. Это ещё неизвестно, кто кого в лужу посадил – он меня или я его. А самый оригинальный подарок преподнёс мне Гитлер. Он подарил мне… меня.

Утром Гитлер пришёл и сказал, что он, вообще-то, художник. И хочет написать эпическое полотно. Как минимум, два на три метра размером. Меня он хочет написать. И просит попозировать ему. В обнажённом виде. Потому, что я вся такая красивая. Наверное, выражение лица в этот момент у меня было достаточно красноречивым. Гитлер не выдержал, и расхохотался. Пошутил он. Шутник, блин. А то я уж незнамо чего про него подумала. Портрет же мой он уже написал. Но только до пояса и в одежде. В форме Союза девушек. Этот портрет Гитлер мне и подарил.

Надо же. Не пожалел времени. Честно говоря, качество так себе. Я хоть в живописи особо и не разбираюсь, но во многих музеях была. Картин видела тысячи. И эта – не очень. Но всё равно стоит бешеных денег. Тут уже не качество самой картины играет роль, а имя её автора. Полотно кисти Гитлера – это офигенно круто.

А ещё я теперь дочь Гитлера. Он меня официально удочерил. Хотя для всей страны это – политический манёвр. То есть все знают, что я и так биологическая дочь Гитлера. Но тот это признавать не хочет и меня обозвали дочерью старого, геройски погибшего, партийного товарища. Типа Гитлер такой хитрый ход сделал – удочерил свою собственную дочь. Приличия соблюдены.

Сегодня 17 ноября, мой номинальный день рождения. За окном темнеет. Делать нечего совершенно. Спать уже не лезет никак. Выспалась на всю жизнь, похоже. Только и делаю, что сплю. Тогда, на Вильгельмштрассе, меня довольно тяжело ранило.

Из будущего помочь мне ничем не могли. Лекарства сюда не проходили, это мы давно выяснили. Единственное, что они сделали – это скачали с сервера нашей районной поликлиники мою медицинскую карту, перевели её на немецкий, заменили все даты и переписали от руки чернилами. В таком виде эту карту сюда и скинули. Возможно, как-то местным врачам это и помогло. Хотя две недели я без сознания всё равно провалялась.

Ну, та пуля, что в левую руку попала – это несерьёзно. Даже кость не задета. Я уже достаточно свободно этой рукой пользуюсь. А вот вторая пуля вошла мне в грудь и пробила правое лёгкое. Хорошо, не застряла, навылет прошла. А то ещё и резали бы меня. Но по сравнению с Алёшкой мне повезло. Жалко Алёшку. Его убили.

Хотя стреляли по нам недолго. Тот полковник, что от отчаяния открыл огонь, даже половины ленты расстрелять не успел. Как только началась стрельба по детям, вся полиция на площади немедленно перешла на нашу сторону. И три десятка винтовок с улицы быстро этот пулемёт подавили. Минут же через десять подошли грузовики с эсесовцами. Аксман, как я его и просила, дошёл до Гиммлера и донёс ему мою версию событий. Обошлось почти без стрельбы. Рядовые после моих слов и так были в сомнениях, не дурят ли их. Лишь старшие офицеры, которым нечего было терять, немного постреляли. Но их было мало. Собственно, большинство из них разоружили их же собственные подчинённые.