В центре внимания Белинского стоят отношения между крепостными крестьянами и крепостниками-помещиками в России. Этой проблемы критик ухитряется касаться и в подцензурной литературе. Белинский указывает не только на личное бесправие крестьян, но и на их тяжелое материальное положение. Он пытается осмыслить проблему благосостояния масс теоретически и называет ее «великой политико-экономической задачей современного мира» (3, 6, 569). Он видит, что в отношении русских крестьян разрешение этой проблемы связано с вопросом о земле, что камнем преткновения между двумя классами русского общества является аграрный вопрос и «зло обязательной ренты» (3, 12, 439), т. е. барщина и оброк.
Об антагонизме между помещиками и крестьянами Белинский говорит во весь голос в своем письме к Гоголю. Он пишет, что Россия «представляет собою ужасное зрелище страны, где люди торгуют людьми, не имея на это и того оправдания, каким лукаво пользуются американские плантаторы, утверждая, что негр — не человек… где, наконец, нет не только никаких гарантий для личности, чести и собственности, но нет даже и полицейского порядка, а есть только огромные корпорации служебных воров и грабителей» (3, 10, 213).
Белинский провозглашает уничтожение крепостного права, отмену телесных наказаний и выполнение хотя бы тех законов, которые есть, самыми первыми, живыми национальными задачами России. Эти его требования представляют программу-минимум русской революционной демократии. Но критик не ограничивается ими. Он мечтает о радикальном преобразовании общественного строя России. В связи с этим развертывается ожесточенная борьба между Белинским, Герценом и другими демократами, с одной стороны, и славянофилами — с другой. Критик знает, конечно, о некоторой оппозиции славянофилов николаевскому режиму, об их отрицательном отношении к крепостному праву и т. д. Но он видит также, что коренного изменения строя России они не желают. За их рассуждениями о смирении, религиозности, преданности русского народа властям, за уверениями в их монопольной любви к крестьянству он обнаруживает интересы помещиков. Славянофил, говорит критик, — это барич, «который изучал народ через своего камердинера» (3, 10, 262), барин, «неловко костюмировавшийся крестьянином» (3, 10, 259). В своем памфлете «Тарантас» Белинский пишет, что явный крепостник мог бы сказать любому славянофилу: «…как ни заносись, мой милый, а действительность возьмет свое, — и быть тебе не рыцарем, не философом, не реформатором, а помещиком…» (3, 9, 94).
Белинский высмеивает реакционную концепцию русской истории «славянолюбов», осуждение ими реформ Петра I, идеализацию допетровских времен, той «блаженной эпохи, когда за употребление табака резали носы». Указывая на внеисторический характер их концепции, критик говорит, что славянофилы, вычерчивая настоящее, посредством какого-то невозможного сальто-мортале хотят выдвинуть давно прошедшее прямо в будущее. Подчеркивая ретроградный смысл их стремления «подновить старое, воскресить давно умершее» (3, 8, 444), Белинский сравнивает славянофильство с «романтическою партиею в Германии, стоявшею за средние века» (3, 10, 90). В идеализации старого он видит попытку оправдать существующее положение вещей и называет славянофилов «витязями прошедшего и обожателями настоящего» (3, 12, 351).
Белинский понимает реакционный смысл учения славянофилов о «самобытном» пути развития России. Он протестует против отрицательного отношения многих из них к западной цивилизации. Его отталкивают националистические черты во взглядах славянофилов, их мистическая теория об особой роли православной России в судьбе других народов. Русский мыслитель чутко улавливает любые, даже едва намечающиеся, тенденции подобного рода, где бы они ни проявлялись. Так, характеризуя «Мертвые души» как гениальное произведение, он одновременно говорит о «некоторых, к счастью, немногих, хотя, к несчастию, и резких — местах, где автор слишком легко судит о национальности чужих племен и не слишком скромно предается мечтам о превосходстве славянского племени над ними. Мы думаем, что лучше оставлять всякому свое и, сознавая собственное достоинство, уметь уважать достоинство и в других…» (3, 6, 222).
В ответ на обвинение его «славянами» в отсутствии патриотизма Белинский пишет, что любовь к родине доказывается не словами, а делами и что фантастическая теория об особой роли России не является патриотизмом. Стремление славянофилов отгородить русский народ от других наций, их боязнь иностранного влияния критик считает обидными для русских. «Бедна та народность, — говорит он, — которая трепещет за свою самостоятельность при всяком соприкосновении с другою народностью! Наши самозванные патриоты не видят, в простоте ума и сердца своего, что, беспрестанно боясь за русскую национальность, они тем самым жестоко оскорбляют ее» (3, 7, 436). Критик постоянно подчеркивает свою глубокую любовь к России: «Мы знаем Россию и любим ее больше всякой другой страны» (3, 10, 197). Преданность интересам русского народа сочетается у Белинского с критическим отношением к нему; он доказывает, что истинные патриоты бывают обычно нетерпимыми к недостаткам, существующим в родной стране. «Терпеть не могу, — заявляет он, — восторженных патриотов, выезжающих вечно на междометиях или на квасу да каше; ожесточенные скептики для меня в 1000 раз лучше, ибо ненависть иногда бывает только особенною формою любви» (3, 12, 433).
Не менее, чем «квасной патриотизм», Белинский осуждает космополитизм. «Без национальностей, — говорит он, — человечество было бы мертвым логическим абстрактом, словом без содержания, звуком без значения. В отношении к этому вопросу я скорее готов перейти на сторону славянофилов, нежели оставаться на стороне гуманических космополитов… Но, к счастию, я надеюсь остаться на своем месте, не переходя ни к кому» (3, 10, 29).
Резко полемизируя со «славянолюбами», Белинский отмечает и положительные стороны их воззрений: их справедливую критику слепого подражания Западу и космополитизма, их обращение к самым важным вопросам русской действительности, хотя и решаемым ими неправильно. Окончательный вывод критика о значении славянофильства следующий: «…рассмотревши его ближе, нельзя не увидеть, что существование и важность этой литературной котерии чисто отрицательные, что она вызвана и живет не для себя, а для оправдания и утверждения именно той идеи, на борьбу с которой обрекла себя» (3, 10, 17).
В поисках возможных путей преобразования России Белинский обращается к проблеме диалектической связи различных сторон общественной жизни. Для него очевидно существование этой связи, он рассматривает общество как единый организм. Перед ним встает вопрос, хотя им и не сформулированный, но подразумеваемый: какая же из сторон социальной жизни определяет остальные? Что является главным, решающим в историческом процессе? Критик, как и раньше, отводит колоссальную роль общественному сознанию. Но он уже пришел к мысли, что само сознание людей определяется условиями их существования. Белинский пытается выбраться из этого круга. Он нередко задумывается над тем, не играет ли главную роль в жизни каждого народа географическая среда. Но против такого решения проблемы Белинский приводит серьезные аргументы. Он указывает на «противодействия человека, существа мыслящего, немыслящим силам природы» (3, 3, 197) и спрашивает: «Чье действие могущественнее и решительнее?.. Человек ли изменяет климат или климат изменяет человека?» (3, 3, 198). Белинский не дает окончательного ответа на этот вопрос. Но все же ясно, что, придавая географическим условиям большое значение, он не считает их влияние решающим.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
