Только оказавшись дома, Она с удивлением поймала себя на мысли, что думает о Белом и не может остановиться. Он был – как вид из окон поезда на проносящиеся мимо унылые деревни средней полосы. Покосившиеся избы и некрашеные плетни, на которых развешено сушиться все бесконечное российское небо... Да. Неба в нем было много. Поэтому Она сразу назвала его Белым.
Позже, впустив его в себя, в свою жизнь, Она показалась себе солдатской женкой, жалмеркой с Дона, ставящей заплаты любви на лоскутное одеяло житейских забот. Небывалые образы, какие-то коровы и коромысла, маячили у нее перед городскими суматошными глазами. Стоило ему появиться – и Она готова была замереть где стояла с виноватым взглядом нерадивой служанки...
Такой была и его музыка. Каждая басовая нота отзывалась поминальным звоном колоколов на деревенской церквушке, пушечным дулом колодца с пыжом родниковой голубизны на дне, еще каким-то страшным, безымянным, колдовским эхом...
Черный, как всегда, оказался на высоте в своих определениях людей и предметов...
– Солдат, – коротко сказал он о Белом, и зачем-то добавил:
– Пятый егерский полк... В живых осталось две дюжины... Без него...
Часть четвертая. Presto stringendo...
...Почему без подноса со своим сладчайшим, пережившим тебя на века, старая сводница?... Кого ты надеешься обмануть своим стеклянным голосищем...
Неделю назад Она узнала, что Черный и Белый – любовники. На следующий день она предложила всем перестать валять дурака и объединить усилия по постижению Тайного. Мальчики согласились, и настала первая ночь, когда они оказались втроем.
Черный, как водится, был в верхних октавах и звенел по всему ее телу своими колокольцами. Белый же привычно оседлал басы и распахал Ее, ставшую музыкой на один краткий миг, вдоль и поперек. Вороны непрошеных сомнений и стыда держались подальше от этой кипящей страды. Оставив Ее, уснувшую, как земля на зиму, они привычно занялись друг другом.
Мне нечего добавить. Мое перо может сколько угодно освежаться в чернильнице, повторяя извечный акт Природы, но разве оно в силах описать хоть малую толику пережитого в ту ночь?...
Нет. Не в силах.
Часть пятая. Grave
...Мама, ну хватит уже, наконец. Как хорошо, что ты сегодня на даче...
Не было никакого концерта. И музыки не было. И на роялях играют другие люди. Ты же спишь, Белый, сладко посапывая, а ты, Черный, как всегда куришь у окна, дожидаясь, пока я засну. А я лежу перед вами голая, новорожденная очередной раз, и мне тоже стыдно и сладко знать, что все происходит так, как происходит...
Но кому, черт меня побери, не захочется хоть раз побыть Музыкой, сыгранной в четыре руки?...
Эротический этюд # 32
– Видите ли, дружище, – сказал тот, которого мне приспичило назвать Панургом. – Женщины есть не что иное, как другой биологический вид существ.
– Вот как? – удивился собеседник. Назовем его Пантагрюэль.
– Представьте себе. Поэтому смешно пытаться искать объяснение их поступкам, а тем более судить их. Никому ведь не придет в голову судить паучиху за то, что она поужинала собственным супругом. А человеческую самку Клеопатру, делавшую то же самое, до сих пор валяют в пуху господа комедианты, – Панург сделал большой глоток пива и крякнул от удовольствия.
– Странно. Однако, позвольте, как быть с биологами, которые объединили мужчину и женщину на одной таблице в учебнике анатомии?
– Господи, да побрейте обезьяну и поставьте ее рядом с хозяйкой моих пенат – и, уверяю вас, любой биолог примет их за двойню.
– Ну, хорошо, – Пантагрюэль улыбнулся маленьким ртом. Он вообще был мал ростом. – Вы убедили меня в том, что внешние признаки не имеют значения. Но как одна и та же мать, замечу в скобках – женщина, может родить двух особей разного вида?
– Вы опять зовете на помощь науку, я же призываю вас парить в метафизических сферах, перед которыми сама наука снимает шляпу, показывая свою золоченую плешь.
– Эк вы про науку...
– Да шут с ней, с наукой... Я говорю о женщинах.
– Ах, да...
– Так вот. Любой женщиной руководит простейшая природная задача – родить и выкормить детеныша, а лучше – нескольких. Для выполнения этой задачи женщина проходит непростой путь, готова вытерпеть лишения и страдания, но Природа мудро и бережно ведет ее к цели. Можно сразу сказать, что Природа – союзница женщины, не случайно эта плутовка на всех языках обозначена женским родом.
– Какую же роль Природа отводит мужчине, по-вашему?
– Простейшую. Греться на солнышке и радоваться тому, что не родился пауком.
– Однако я не знаю мужчин, которым это удавалось бы.
– Вы когда-нибудь видели евнухов?
– Не случалось. Мне всегда было жаль их.
– И напрасно. Только они способны на то, о чем я говорю. Впрочем, мне доводилось встречать и счастливых стариков, которых еще щадят хвори, но уже не мучают эти адские чернильницы – наши семенные железы. Именно их опустошением и приходится заниматься всю грешную мужскую жизнь. В противном случае они выплеснутся в душу и измарают ее дочерна, до безумия, до смерти.
– Но ведь их сотворила Природа, чтобы заставить живые существа продолжать самое себя!
– Разумеется. Только нам, мужчинам, не повезло стать подневольной стороной в этом извечном процессе. Рабы своих прожорливых самок, мы вынуждены кормить их, и, если это нам не удается, сами становимся для них кормом.
– Позвольте. А как же наши матери? Нет на свете существ бескорыстнее и добрее!
– Ха! – Панург расхохотался. – Так для них-то мы – не мужчины, а детеныши, дружище! Детеныши! Зато поглядите-ка на своего истаявшего отца!
– У меня нет отца. Он покинул этот мир три года назад.
– Простите меня... Но позвольте спросить... Вы ведь бываете на кладбище?
– Разумеется.
– Вспомните мрачные фигуры старух, сидящих над могилами. Вот где бродит искреннее раскаяние об руку с тайным торжеством!
– Все они когда-то были большеглазыми влюбленными девицами. И не говорите мне, что они притворялись.
– Ни в коей мере, дружище! Они были искренни, как рысь на охоте! Однако, там, где рысь честно использует клыки и когти, дамы берут на вооружение глаза и губы...
– Но эти глаза не лгут! Такое не под силу самой Музе Притворства!
– Конечно! В них отражается самый искренний голод. Девица сразу честнейшим образом предупреждает, что не может без вас жить и хочет вас больше всего на свете! Почему глупец мужчина никогда не принимает эти слова в их буквальном смысле? Ведь не далее, чем утром, за завтраком, он говорил те же слова свежеиспеченной котлете! Почему у него не достает ума увидеть очевидное сходство?
– Действительно. Почему?
– Ха! Да потому, что он приписывает избраннице собственные чувства, которые по сравнению с ее страстями невинны, как меню вегетарианца. Чего хочет он? Освободить чернильницы – и вернуться к своим игрушкам, не причинив никому никакого вреда... Мужчины ведь любят свои игрушки, сами знаете.
– Иногда и женщины разделяют с нами эту любовь...
– Нет! – вскричал вдруг Панург и встал во весь свой ужасный рост. – Нет, нет и нет! Страшной ошибкой будет думать, что женщина способна понять нашу страсть к игрушкам! Будь то музыка или театр, война или наука – они топчут все наши увлечения с одинаковой брезгливой гримасой. Они согласны терпеть то, чем мы живем, только если это приносит барыш, способный обернуться кормом для них и их детенышей...
– Вы все время говорите – «детеныш». Похоже, дети вам неприятны?
– Хотите еще вина? Эй, кто-нибудь! Принесите нам вина!
– Они так быстро растут. Вчера оно еще ходило, держась за стены, сегодня говорит первые слова на своем странном чудесном языке, а завтра впервые поцелует вас в щеку, и вам покажется, что вы умираете от счастья...
– Вы совсем не пьете, дружище. Это меня рас... расстраивает. – Панург заметно опьянел и грузно облокотился на стол. – Напомню вам, что мы говорим о женщинах!
– Ах, да... – Пантагрюэль по-птичьи клюнул свой бокал, едва замочив губы. Его глаза блестели во мраке, как оброненные кем-то мелкие монеты. – И все-таки, признайте хотя бы, что женщины красивы. Они – как цветы...
– Растущие на навозе наших благих намерений...
– Их нежные пальцы...
– С мертвой хваткой...
– Их лучистые глаза...
– Как маяки на рифах...
– Их нежнейшие ушки...
– Пропускающие мимо все, что не касается денег...
– Их певучие голоса...
– Умеющие просверлить дыру в самой крепкой башке...
– Их игрушечные носики...
– Всегда чующие, чем можно поживиться...
– Их персиковые щеки...
– Не краснеющие от самой гнусной лжи...
– Их сочные грудки, стройные ножки, наконец, их...
– Знаете, что, дружище. Сейчас я набью вам морду, – Панург поднялся с треском, как истаявшая льдина, и навис над крохотным Пантагрюэлем.
– Ой, – сказал Пантагрюэль и добавил:
