Читаем без скачивания Король и Император - Джон Холм

Пока шел перевод, слушательницы искоса посматривали друг на друга.

– И начну я сама. Я расскажу вам не о том дне, когда я утратила невинность в обмен на краюху черствого хлеба. И не о том дне, когда я похоронила всех своих близких сразу, в одной могиле. Нет, я расскажу вам о том дне, когда умерла моя мать…

К тому времени, когда последняя женщина окончила свой рассказ, солнце ушло с внутреннего дворика и тени удлинились. Девушка с пепельными волосами не в первый раз утерла с лица слезы и властно махнула рукой в сторону галереи у фонтана. Оттуда появились молчаливые евнухи, вынесли маленькие столики с фруктовыми вазами, кувшинами холодной воды и шербета и снова исчезли в тени, дабы и дальше стеречь собственность своих хозяев.

– Ладно, – произнесла она. – Значит, мы все заодно. Даже если ты датчанка и дочь маньяка. А теперь расскажи нам то, что мы хотим узнать. Что привело тебя сюда? Кто такой этот одноглазый король? Ты его женщина? И почему ты носишь такую странную одежду, как у жрецов, о которых все говорят? Они приняли тебя в жрицы? Какого бога?

– Сначала я должна сказать вам одну вещь, – ответила Свандис, понизив голос, хотя была уверена, что ни один из стражников не понимает ее языка. – Бога нет. И Аллаха тоже нет.

Впервые оборвалась разноголосица перевода. Женщины смотрели друг на друга, недоумевая, как выразить сказанное Свандис другими словами. Так похоже на shahada: нет бога, кроме Бога. И так непохоже. И если произнести shahada означает навсегда стать мусульманином, то произнести противоположное – да ведь это должно означать по меньшей мере смерть.

– Я объясню.

Глава 8

– Что значит, ты не знаешь, где эта недогрызенная Нидхёггом женщина? Я велел тебе не спускать с нее глаз!

Бранд, с которым никто не разговаривал таким тоном со дня, когда у него стала расти борода, сжал огромные кулаки и начал было рычать в ответ. Рядом с ним стоял Ханд, на добрых два фута ниже его ростом, встревоженный одновременно двумя обстоятельствами: пропажей Свандис и назревающей ссорой между провинившимся, но не признающим вины Брандом и выходящим из себя разгневанным Шефом.

Вокруг них царила неразбериха. Северяне занимали целое здание, что-то вроде казарм на берегу Гвадалквивира. В данный момент люди бегали туда-сюда через двор, воздух полнился криками ярости и недоумения. Амуницию складывали прямо на песок внутреннего дворика, воины охраняли ее от своих же товарищей, на случай, если те решат возместить собственные недостачи за счет ротозеев. Норманнские шкиперы и английские капитаны арбалетчиков пересчитывали своих людей и пытались выяснить, кого нет на месте.

– Ты только посмотри на это стадо баранов, – орал Шеф. – Двенадцати человек не хватает, Скарти говорит, что какой-то ублюдок продал половину весел с его ладьи – весел, Христос, то бишь Тор, его помилуй! – а эти арабы с полотенцами на голове визжат на меня, что пора выступать, что христиане привели свой флот, и армию, и один Локи знает, что еще. Вот мы вернемся в низовья к кораблям и обнаружим, что они сожжены, не успев ни разу выстрелить, потому что вся охрана там дрыхнет без задних ног. А я должен все бросить и искать какую-то бессмысленную бабу, потому что ты не можешь оторваться от бутылки!

Рычание Бранда перешло в стон, он уперся руками в бока, стараясь удержаться и не задушить своего короля, повелителя и боевого товарища; крошка Ханд бросился между ними в смехотворной попытке разнять двух здоровяков. И тут Шеф осознал, что ухмыляющиеся лица окружающих обратились теперь в сторону, за его плечо. Он повернулся.

Через ворота дворика, все еще осененные утренней тенью, вошла Свандис. Как всегда, чадра скромно прикрывала ее лицо. Завидев полсотни враждебных лиц, Свандис откинула чадру. Взгляд ледяных глаз сочетался с волевым подбородком. Бранд с глухим стоном инстинктивно схватился за живот.

– Ну вот, она и вернулась, – успокоительно заговорил Ханд.

– Да, но где она была?

– Шлялась, как кошка, – проворчал Бранд. – Ночь напролет. Наверно, какой-нибудь араб взял ее в свой гарем, а потом сообразил, что с ней лучше не связываться. И не стоит его винить.

Шеф в упор посмотрел на ее сердитое лицо, потом покосился на Ханда. В его стране каждая женщина была собственностью какого-нибудь мужчины: мужа, хозяина, отца, брата. Ее сексуальные похождения затрагивали прежде всего честь этого мужчины. В данном же случае, насколько он понимал, если у Свандис и был какой-то хозяин, так это человек, который взял ее в ученицы, Ханд. Если он не чувствует себя оскорбленным или обесчещенным, тогда все в порядке. «В любом случае, – размышлял Шеф, – у меня сильное ощущение, что Свандис отнюдь не ищет удобного случая завести нового любовника, что бы там ни говорил Бранд. При всей ее красоте, Свандис выглядит скорее сердитой, чем игривой. Если учесть то, о чем ему рассказал и на что намекнул Ханд, это вполне естественно».

Свандис приготовилась к выволочке, а то и побоям, обычному наказанию за то, что она сделала. Вместо этого Шеф, бросив через плечо: «Ладно, значит, ты цела», взял Бранда под руку и повел его к куче сложенных весел, которые Хагбарт пытался пересчитать еще раз, чтобы определить точную цифру.

Запасенная для самообороны злость вырвалась наружу.

– Ты не хочешь знать, где я была? – завопила Свандис. – И что я делала?

Шеф снова обернулся.

– Нет. Поговори об этом с Хандом. Хотя вот что. На каком языке ты общалась? Скальдфинн был уверен, что ты не сможешь найти переводчика, разве что с латыни, которую ты не знаешь.

– По-английски, – прошипела Свандис. – Ты хоть знаешь, сколько здесь англичанок? В кордовских гаремах?

Шеф отпустил Бранда, вернулся и пристально посмотрел на нее. Свандис заметила, что его лицо снова помрачнело. Заговорил он словно бы с самим собой, хотя обращался к Ханду:

– Мы с тобой немножко знаем, а? Я видел их на рынке в Гедебю, тогда викинги продали венедских девушек арабам. Стражник сказал мне, что цена на рабынь подскочила, с тех пор как они перестали поступать из Англии. Но девушек продают уже не меньше пятидесяти лет. Где бы мы ни были, Ханд, мы их встречали. На норвежских хуторах, в землянках Шетландских островов, здесь, в Испании. В мире, кажется, нет места, где не встретишь рабов из Норфолка или Линкольна. Или Йоркшира, – добавил он, вспомнив своего берсерка Кутреда. – Однажды мы потолкуем по душам с заядлым работорговцем, готов поспорить, что в наших рядах прячется несколько бывших. Мы спросим его, как он угонял людей, как продавал их на рынках. Изможденных – шведам для жертвоприношений, сильных – на горные хутора. А красавиц – сюда, и не за серебро, а за золото. – Рука Шефа сама потянулась было к оружию, но оружия он, как всегда, не носил, даже меча на поясе. – Ладно, Свандис, как-нибудь расскажешь мне об этом. Я не виню тебя за то, что сделал твой отец, он свое получил. Сейчас, как видишь, нам пора отправляться. Иди позавтракай, собери вещи. Ханд, проверь, нет ли у нас больных.

Он решительно двинулся в сторону кучи весел, приказывая Скальдфинну выяснить, нельзя ли будет выкупить у новых владельцев пропавшие. Свандис растерянно глядела ему вслед. Бранд тоже ушел, бормоча что-то в бороду. Ханд посмотрел на свою ученицу.

– Ты рассказывала им о своих идеях? – спокойно спросил он.

– Неверные опять играют со своим змеем, – сказал хозяин флагманского корабля командиру воинов.

Командир, уроженец Кордовы, аккуратно сплюнул в море, чтобы выразить свое отвращение и презрение.

– Они хотят потягаться с ученым человеком Ибн-Фирнасом, да будет к нему милостив Аллах. Как будто сукины дети из самых дальних варварских стран могут сравниться с истинным философом! Смотри, их змей уже падает, а ведь на нем нет ни мужчины, ни даже мальчика. Он поник, как старческий пенис. Куда им до Ибн-Фирнаса. Я видел, как его змей летел, словно птица, несущая в клюве здоровенного парня. Чтоб этим неверным сгинуть в муках за их гордыню и за их безрассудство.

Адмирал искоса глянул на полководца, сомневаясь, мудро ли так гневаться.

– На них проклятье Аллаха, – дипломатично сказал он. – Как и на всех, отвергающих Пророка. Но пусть кара не падет на их головы, пока мы не увидим, как действуют их камнеметательные машины.

– Метательные машины! – прорычал командир воинов. – Да лучше встретить поклонников Иешуи с саблей в руке, как мы делали всегда и всегда побеждали.

«Вот оно что, – подумал адмирал. – Просто твое ремесло становится ненужным».

– Ты прав, – снова согласился он. – И если Аллаху будет угодно, мы так и сделаем. Но я попрошу тебя об одной вещи, Осман. Пусть эти majus, эти не знающие Книги язычники остаются на нашей стороне, по крайней мере пока мы не сразимся с греками. Метательные машины северян могут сделать то, что не сделает лучшая из наших сабель. А я совсем не хотел бы попасть на море под греческий огонь.