на что-то.
– Сестра все рассказала мне. Что была у вас, и что отдала дневники матери. Полагаю, вы уже прочли их?
– Если бы ко мне и впрямь попали такие бумаги, то, конечно, я бы прочел их немедля, – степенно отозвался Кошкин. – В настоящее время решается, возобновлять ли расследование по делу Йоханнеса Нурминена. Думаю, содержимое этих дневников сыграло бы большую роль.
Соболев бросил на него острый взгляд:
– Она пишет, что ей угрожал кто-то?
– Возможно.
Брови Соболева чуть приподнялись, выдавая его удивление – хоть он и пытался всячески с собою совладать. Кошкин же вдруг понял, что перегибает палку, желая выгородить Александру Соболеву. В конце концов, он влез в это дело, чтобы быть ближе к Соболеву, а не ссориться с ним. Что до Александры Васильевны… не накажет же брат-банкир ее, взрослую женщину, за непослушание, в самом-то деле?
У Кошкина самого была сестра, на редкость беспокойная девица, так что, в некотором роде, Соболеву Кошкин даже сочувствовал.
– Хочу, впрочем, вас заверить, Денис Васильевич, что я не враг вам, – продолжил Кошкин после некоторой паузы. – Я и впрямь хотел бы быть вам полезен, и расследование возобновляется исключительно в интересах вашей семьи. Следствию, в моем лице, важно найти настоящего убийцу. Ведь вы не имеете ничего личного к Нурминену?
Соболев мотнул головой в некоторой задумчивости.
– Это я нанял его, сам привел в дом… Рекомендации были безупречными. Должен признать, никаких нареканий к этому… господину в прошлом не было. И все же, даже если расследование возобновится, я могу просить вас об одном?
– Все что угодно, Денис Васильевич.
Звучало слишком подобострастно, но Кошкин очень хотел заверить Соболева в своей дружбе.
– Не выпускайте его из тюрьмы, – всерьез заявил Соболев. – По крайней мере, если полностью не удостоверитесь, что он не при чем. Прошу это ради жены, ради ее спокойствия. Она с ума сойдет, если услышит, что его выпустили, и он бродит по тем же улицам, что и мы.
– Ваша супруга была близка с Аллой Соболевой?
– Не особенно. Скорее напротив, они не ладили, – Соболев поморщился, – обычные дрязги между невесткой и свекровью, ничего примечательного. Дело в другом. Юлия ничуть не сомневается, что это Нурминен напал на матушку, и что он доберется и до нас, если окажется на свободе. И едва ли ее что-то переубедит. У жены сложный характер.
Это Кошкин тоже понять мог, потому согласился:
– Что ж, вашу просьбу я выполню: Нурминен останется за решеткой, пока не найдется тот, в чьей вине сомневаться не придется.
Соболев, глядя тяжело, испытующе, кивнул. И, помня слова Кошкина о желании быть полезным, пошел дальше.
– И еще одна просьба, Степан Егорович, – Соболев говорил куда уверенней теперь. – Дневники матери… у вас они или нет – мне бы очень не хотелось, чтобы их суть предстала перед общественностью. Вы понимаете, надеюсь, как сильно содержимое дневников повредит деловой репутации моей личной и моего банка? Не говоря уже о добром имени Соболевых.
– Я понимаю, – легко согласился Кошкин. – И тоже успокою вас: даже с коллегами я делюсь далеко не всей имеющейся информацией.
– Чем меньше людей осведомлено, тем лучше, – отозвался Соболев. – Я бы предпочел, чтобы и вы ничего не знали, но что уж теперь говорить… Могу ли и я быть чем-то вам полезен, Степан Егорович? Вклады, кредиты – с легкостью мог бы поспособствовать, предоставив прекрасные условия…
– Что вы, что вы! – отмахнулся Кошкин. – Слава Богу, денежных проблем я не имею, и вовсе не для личной выгоды занимаюсь этим делом. Вы меня, право, даже обижаете.
Соболев хмыкнул:
– Редкий вы человек, Степан Егорович, раз не имеете денежных проблем. И все же в то, что у вас нет никаких беспокойств вовсе, я поверить не могу.
Он помолчал.
Промолчал и Кошкин.
– Оставьте мою карточку у себя, – верно расценил молчание Соболев. – Рад буду вас видеть в своем банке по любому вопросу. Не люблю оставаться должен.
Кошкин с благодарностью поклонился.
И тотчас отметил, что после этого разговора Соболев как будто чуть расслабился. Безусловно, ему было важно знать, что дневников Аллы Соболевой никто, кроме Кошкина, не читал, и что Кошкин именно что услужить ему пытается из личных своих мотивов. Эдакий стиль общения – сделка, выгодная для обоих – Соболеву как раз был близок и понятен. Оттого и расслабился.
И Кошкин, конечно, намеревался извлечь для себя пользу из этой дружбы в будущем – но имел надежды и прямо сейчас кое-чего добиться от Соболева. Пусть не для себя, но для дела, которое и впрямь становилось все более непростым.
– Ваша супруга – Юлия Михайлова, – заговорил он как будто невзначай, – вы сказали, она не сомневается в вине Нурминена. Отчего, позвольте полюбопытствовать? Женщины более чувствительны, это я понимаю. И все же, быть может, Юлия Михайловна располагает фактами относительно его вины?
Сам Кошкин имел разговор с Юлией Соболевой вот только, вчера, но разговор не сложился: «тяжелый характер» банкирской жены проявил себя в полной мере. Да Кошкин и не для допроса ее вчера приезжал. А вот что расскажет Денис Васильевич, было любопытно.
Тот расслабился еще больше. Оставил в покое свою трость и даже пригубил чай, принесенный секретарем. Ответил вполне благодушно.
– Нет, что вы, Степан Егорович, какие факты? Юлия, сдается мне, и в глаза-то этого садовника не видела. Дело в другом… – Соболев замолчал, будто раздумывая, говорить или нет, а потом пожал плечами и смело продолжил. – Не стану делать из этого тайны: в полицейский отчетах все равно все есть, да и в дневниках матушки вы, должно быть, уже прочли?
Он глянул на Кошкина, но тот не торопился подтверждать либо опровергать догадку.
Дневники Аллы Соболевой Кошкин прочел полностью, не один раз, однако, история, которая могла бы быть отражена в полицейских отчетах, имелась там всего одна – в августе 1866 года. Соболев о ней говорит? Или еще что-то было?
Александра Васильевна ведь отдала ему лишь первую часть дневников – остальные вроде как не привела в должный вид.
Все это пронеслось в голове Кошкина мгновенно и на лице, хочется верить, не отразилось. Он с интересом внимал Соболеву.
– Это произошло ровно десять лет назад, в доме Бориса Бернштейна, брата моей матери. Случайно ли, но именно на этот день пришелся Йом-Киппур – иудейский праздник. День искупления, покаяния и отпущения грехов. Судный день, как они его называют. Бернштейны уже третье колено, как крещены кто в лютеранстве, кто в православии, но женятся сплошь на иудейках и… по правде сказать, многие обычаи прошлого сохранили. Полагаю,
