Читаем без скачивания Плачь, Маргарита - Елена Съянова

— Скидывай все и ныряй! — снова скомандовал Роберт. — Понравилась моя Марго?

— Да, красивая, — отвечал Рудольф и, набрав воздуху, на минуту погрузился с головою в приятно щекочущую тело воду. А когда вынырнул, вместо Лея на краешке мраморного резервуара сидела голая Марго и приветливо улыбалась, Рудольф закрыл глаза. Русалка поняла это по-своему и тоже нырнула.

Когда они вышли — минут через сорок, — красотка тут же скрылась в боковом коридоре, а Гесс отправился в гостиную, где его ждал Роберт.

— Ну как? — подмигнул тот. — Полегчало? Рудольф уселся в кресло, запустив пальцы в мокрые волосы.

— Скажешь, плохое лекарство? — продолжал Лей. — Я этим даже от заикания лечусь. Может, выпьем? Ну, ладно, ладно! — усмехнулся он, увидев, что друга передернуло. — Ты все-таки скажи мне, как ты себя чувствуешь? Я дважды виноват.

— Зато я теперь знаю, какого ты обо мне мнения, Роберт! Что ж, всегда лучше знать.

— Брось, старина! Я не о тебе высказался, а о профессии. Политика — грязное дело. Банально, но нам с этим жить.

— Меня ты упрекнул во вполне конкретных вещах.

— Я тебя, так сказать, авансом упрекал. Ты чистенький пока, не то что наш брат гауляйтер. Мы практики… У меня уже сейчас на совести не меньше, чем у наших иуд вроде Йозефа и Хайни. Но с ними я по-другому разговариваю, а на тебе сорвался. Извини.

— У меня что-то с головой, Роберт. Последнее время так стыдно!.. Я после Нюрнберга бабой себя чувствую.

— Во-первых, ты переутомился сверх меры. Во-вторых, давай, старина, откровенно… Очень тебе нужно это все?

— Что — это все?

— Погоди, не вскипай! Может, все-таки по рюмочке?.. Ладно, ладно, я тоже не буду Сейчас кофе выпьем.

Он вышел за подносом сам, чтобы не раздражать Рудольфа, которому явно никого сейчас не хотелось видеть подле себя. Вернувшись, застал Гесса блаженно вытянувшимся в кресле.

— Вот я и говорю, Руди, занялся бы ты своей политэкономией, философией, читал бы лекции.

— А что это тебе так хочется от меня избавиться?

— Ты интеллигент! Сколько ни напускай на себя нордических добродетелей, ты в нашем деле — разрушитель!

— Так. Договорился! И давно это дело стало вашим? В двадцать четвертом, когда я из тюрьмы вышел, твоя фамилия в партийных списках еще не значилась.

— Что ж, формально упрек принят. Могу на этом остановиться. Или хочешь моей откровенности до самого донышка?

Гесс кивнул.

— Говори.

— Ладно. Гляди только голый отсюда не выскочи! Я за твоей одеждой послал — и Эльзе записку, что мы с тобой случайно вымокли!

— Не выскочу. Говори. Лей поставил чашку и уселся поглубже, с некоторой иронией приготовившись слушать самого себя.

— Итак, мой милый… Я за последние шесть лет сделался наблюдателем и вот к каким выводам прихожу — истинный политик слеплен из двух компонентов, профнепригодности и честолюбия. Начнем с того, что у тебя ни того, ни другого нет. Теперь, для примера, разложим на составляющие наших с тобой коллег, оставив, конечно, в неприкосновенности известное лицо. Начнем с меня. Никаких грандиозных идей у меня сроду не водилось, и в твоем возрасте осточертела мне моя химия так, что я на стенку лез. А честолюбие бонапартовское! Возьмем Геббельса. Несостоявшийся поэт. Заметь, это особо злая порода. Возьмем Штрассера. Несостоявшийся врач. Возьмем…

— Достаточно. Я понял. Но отчего я должен был выскочить отсюда без штанов?

— Я же сказал, оставим в неприкосновенности дорогую нам всем персону Только не начинай мне сейчас толковать о несчастной Германии, долге немца и т. д. и т. п. Любая страна тем счастливей, чем в ней меньше таких, как мы!

— Знаешь, Роберт, — усмехнулся Гесс, — я, конечно, и прежде понимал, что ты ходячий парадокс. Но не до такой же степени! Как же ты вернешься на свой Рейн — и вообще, как ты собираешься…

— Как и до сих пор!

— Может, и мне попробовать? — улыбнулся Рудольф. — Наливай.

— Ах ты добрая душа! — вздохнул Лей. — Пожалел меня? Не стану я с тобой пить.

Раздался телефонный звонок. Лей, выслушав какое-то донесение, быстро поднялся.

— Сейчас принесу тебе рубашку и костюм. Или… Марго прислать?

— Послушай, а она… не обиделась?

— Главное, чтоб я не обиделся! — И, быстро взглянув на Гесса, он ушел.

Рудольф понимал, что снова готов сойти с рельсов, как в минуту недавних наваждений, но тормоза отказывали — нужно было или напиться, преодолев отвращение, или все-таки Марго…

Девушка явилась, неся его костюм и рубашку; на шее, спускаясь между упругих грудей, висел его галстук. Ей было не больше двадцати. Ослепительная южанка, черноволосая, кудрявая, с глазами-маслинами, тонкими смуглыми руками, — быстрая, умелая, беззастенчивая.

«Лекарство Лея» снова подействовало. Уже одевшись и завязывая галстук, Рудольф вдруг с изумлением обнаружил, что они с Марго не произнесли ни единого слова, как два зверя.

Через полчаса Гесс и Лей вернулись в гостиную Хаусхофера — как ни в чем ни бывало, точно выходили покурить. И сколько к ним ни приглядывались, ничего обнаружить не смогли. Роберт был трезв, Рудольф — приветлив и сосредоточен. Они отсутствовали около двух часов, и у всех создалось впечатление, что они неплохо провели это время.

Вечер был в разгаре — музыка, танцы, непринужденные разговоры, пение Ангелики… Немного огорченная временным отсутствием Рудольфа и Лея, она при их появлении опять была совершенно счастлива и продолжала всех удивлять. Например, на классический вопрос Геббельса «Откуда цитата?» она мигом назвала имя автора, И во второй раз, когда Йозеф привычно куснул социал-демократов и процитировал по поводу их последнего выступления в рейхстаге строки Гете: «Я, кажется, с ума сойду От этих диких оборотов. Как будто сотня идиотов Горланит хором ерунду», — она, опередив негодование Елены, заявила, что это из «Фауста» и что новый рейхстаг — по-видимому, настоящая «кухня ведьмы».

Адольф был в восторге. Все это ясно видели по выражению его лица, на котором проглядывала почти мальчишеская радость всякий раз, как племянница удачно приковывала к себе всеобщее вниманье.

— Кто из вас Пигмалион? Ты или жена? — тихонько спросил Рудольфа Эрнст Ганф-штенгль, тоже изумленный чудесным превращением Ангелики.

— Эльза, конечно, — ответил тот. — А что, неплохо получается?

— По-моему, очень хорошо. Вообще, между нами, — девчонка и умна, и талантлива, и хороша, черт подери!

— Тебя это удивляет?

Пуци хмыкнул: в словах Рудольфа открыто прозвучала гордость, но не за Ангелику, конечно.

Проходившая мимо Елена, услыхав последние слова мужа, поинтересовалась, на кого это он положил глаз — уж не на актрису ли? Умудренная опытом, она первой заметила взгляды Зоннеман в сторону Лея и проверяла обстановку.

Еще до ужина, всего через четверть часа после приезда, Эмма, кипя негодованием, показала Эльзе лиловую перчатку, пальчики которой были скреплены в кукиш.

— Это она мне подсунула, — шипела Зоннеман, кивая на Елену. — Вот змея ненасытная!

Эльзе пришлось объяснить непосвященной Эмме, что трезвого Роберта Хелен не уступит никому. После чего та и переключилась на Геринга.

— Между прочим, твоя жена уже трижды выходила, — заметила Елена Рудольфу. — Хотя по виду я бы сказала, что токсикоз у тебя.

Заметив таким образом отсутствие жены, Рудольф вышел взглянуть, что с нею, и увидел взбегающей по лестнице с первого этажа.

— Ты на улицу выходила? — спросил он.

— Нет, пойдем. — Она провела его в их спальню и плотно притворила дверь. — Приезжал Рем. Я с ним говорила. Он не захотел подняться, сказал — чтобы не испортить Адольфу настроения. Он спрашивал, где ты.

— Что за чушь! Почему он сам со мной не…

— Я не знаю! Я чуть не силой заставила его объяснить! Он сказал только, что вы с Робертом подъезжали к его дому и что ты стоял под липой — с пистолетом, под дождем. Он сам был в это время у Людендорфа. Ему доложили.

— Черт!

— Что произошло?

— Да нет, все правильно! Я этого ждал. Правда, не так скоро. Что ты ему говорила?

— Я не знаю, Руди. Я сказала правду.

— Ты сказала, что мне померещились парни из СС и мы с Робертом уехали с вечера?

— Да. Я когда не знаю, что врать, всегда говорю то, что видела. Это меньше запутывает дело.

— Оригинально! Впрочем, может, ты и права. Лучше быть психопатом в его глазах, чем… Сам он больше ничего не рассказывал?

— Нет.

Гесс походил по комнате, поглядел на часы.

— Я ему позвоню через десять минут. Остается только надеяться, что информация в СА распространяется не со скоростью света.

— А что ты там делал — под дождем?

— В себя приходил.

— Под деревом, перед его окнами? Он всегда тебе верил…

— Но это правда! Я тоже не люблю запутывать дела. Нужно только сообразить, сколько человек могли меня там видеть. Получается — около двадцати.