О чем же думает Иван? Он сказал Насте: «А на что бы мне жизнь‑то без тебя?» И этим сказал все. Настя с ним — и жизнь с ним. Не будет Насти — и жизнь ни к чему. Сейчас он счастлив. Но готов к тому, что счастье может только поблазнить… Наше счастье — вода в бредне…
Закончив святой обряд, отец Амвросий, напутствуя молодую чету благословением, сказал Насте назидательно:
— Вот так‑то лучше. По своему званию. Всяк злак в своем поле растет.
Иван в первый раз подумал с горечью, что тень подпоручика долго еще будет влачиться за его Настенькой. Худая слава прилипчива…
И за свадебный стол сели тоже вчетвером. Некому было даже «горько!» кричать. Герасим Зуев сперва пытался развеселить солеными прибаутками притихшую Глафиру, па лице которой застыла страдальческая улыбка, а потом и сам помрачнел, пододвинул поближе штоф пенника и углубился в безмолвную с ним беседу.
А Настя была только с Иваном.
Вот она и жена… Вот у нее и муж… После бесконечно. томительных лет одинокого девичества, после горьких раздумий, тайных, никем не подслушанных ночных слез, после всей этой до унылости размеренной жизни — вдруг такое…
Бывает так в жаркую пору лета. Недвижная знойная духота давит на перегретую землю. Бессильно никнут в застывшем воздухе вялые, словно вареные, листья. И кажется, нет ни конца, ни предела зною и духоте… И вдруг невесть откуда взявшийся вихрь врывается в сонную тишину слободской улочки, подхватывает с. земли сухую травинку и, будто играя ею, кружит в воздухе и уносит все выше и все дальше…
И кто знает, где упадет она па землю, когда наскучит ему?..
Опустится ли обратно на мягкую траву родного двора, или швырнет ее в колючую стерню только что сжатой полосы, или занесет на далекую лесную поляну, или бросит в бурлящий стремительный поток?..
Кто разгадает, что ждет травинку, подхваченную невесть откуда налетевшим вихрем?..
Глава восьмая
КАЗЕННЫЙ ИНТЕРЕС
1
Управляющий Горным отделением, член совета Главного управления Восточной Сибири, статский советник Савицкий с трудом скрывал свое раздражение.
— Вынужден заключить, милостивый государь, что не оправдали вы доверия его высокопревосходительства. Хуже того, вы злоупотребили оказанным вам доверием.
На благообразном узком лице Савицкого, бледность которого подчеркивалась темными густыми бакенбардами, неприкрытая сухость, не смягченная даже обязательной вежливостью.
Подпоручик Дубравин, понимая, что успехи его в разоблачении козней Тирста весьма невелики, и не ожидал особо радушного приема. Но чтобы его обвиняли в злоупотреблении доверием генерал–губернатора — это уже слишком!
— Господин Савицкий! Я офицер. Слова ваши оскорбительны моему достоинству!
— Прискорбно, что вспомнили вы о достоинстве офицера только сейчас.
— Я не понимаю вас, господин Савицкий. Прошу объяснить, в чем усматривается вина моя.
Савицкий вынул из желтого, тисненой кожи портфеля какую‑то бумагу и, казалось, намерен был передать ее подпоручику. Но передумал и, положив узкую холеную руку на исписанный лист, сказал:
— В сем рапорте достаточно красноречиво изложены все ваши художества. При всем желании извинить их молодостью вашей, не могу сыскать вам снисхождения. Правда, он чуть приметно усмехнулся одними губами, — еще Пушкин сказал: «Смешон и юноша степенный, смешон и ветреный старик». Но ваша, милостивый государь, ветреность превзошла намного границы допустимого…
— Вы не имеете права читать мне нотации! — вспыхнул подпоручик.
— …Где было ваше офицерское достоинство, когда вы унизились до кулачного поединка с нижними чинами из‑за какой‑то девицы легкого поведения.
— Вы но смеете!..
— Потрудитесь выслушать, подпоручик Дубравин! — в голосе Савицкого зазвучали генеральские нотки. — Неприлично перебивать старшего чипом и возрастом. Вы будете иметь возможность изложить свои возражения. Повторяю, унизились до кулачного поединка с нижними чинами, отбивая у них какую‑то слободскую девку. Прене брегли ради амурных своих похождений долгом службы! Хуже того, выставили себя на общее посмешище, заставляя денщика едва ли не загонять вам дульцинею вашу. В этом проявилась забота ваша о достоинстве офицера?
— Кто посмел столь бесстыдно извратить все? — снова не выдержал подпоручик.
— Читайте! — И Савицкпй подал подпоручику рапорт Т ирста.
По мере того как подпоручик знакомился с сочинением Ивана Христиановнча, лицо его все гуще заливалось краской, до самых копчиков ушей. Затем он вспомнил сладенькую улыбочку Тирста, радушное приглашение «остались бы еще на денек, батюшка Алексей Николаевич…», и им овладела такая ярость, что, окажись Тирст поблизости, он мог бы лишиться и второго глаза.
— Клевета! Подлая клевета! Поймите же наконец! Им нужно было добиться удаления моего с завода! — По губам Савицкого скользнула пренебрежительная усмешка и окончательно лишила подпоручика самообладания. — Сперва они пытались подкупить меня, не успев же в этом…
— Кто они? — совершенно ледяным тоном спросил Савицкий.
— Тирст! Я сразу понял, что не без его ведома. И доверенный купца Лазебникова. Он мне пятьсот рублей серебром предлагал!..
— Чем доказать можете?
— Словом офицера!
— И настоящее утвержденпе столь же справедливо, как и рапорт ваш о непричастности мастерового Часовитина к порче печи?
— Я поручился вам словом офицера!
— Дивлюсь бесстыдству вашему, подпоручик! — сказал Савицкий с нескрываемым презрением, и подпоручик почувствовал, что в негодовании своем Савицкий совершенно искренен, и понял, что, кроме рапорта о любовных похождениях, Тирст подготовил ему еще какую‑то пилюлю.
— Мне стыдно за вашу молодость! Чего ждать от вас отечеству?.. Мне крайне неприятен этот разговор, но полагаю его своим долгом. Хочу верить, что горький сей урок пойдет вам на пользу.
Савицкий достал из ящика стола рапорт подпоручика о преждевременной смерти Часовитпна, острожную ведомость, которую Дубравин сразу узнал по темному чернильному пятну на обложке, и еще какую‑то толстую книгу.
— Вы донесли рапортом, —начал Савицкий подчеркнуто бесстрастным тоном, хотя брезгливая складка в углах губ выдавала истинное его настроение, — что мастеровой Роман Часовитин повесился в заводском остроге «Мая пятого дня», после наказания плетьми «за злоумышленную порчу печи». Так?
— Совершенно верно, — подтвердил подпоручик, начиная догадываться, в чем дело.
— Далее вы сообщаете, что согласно записи в главной заводской книге авария печи произошла «Мая десятого дня», то есть через пять дней после смерти Часовитпна, коему сия порча печп вменена в вину. Так? Дату смерти Часовитпна вы указываете, ссылаясь на запись в острожной ведомости. Так?
Подпоручик кивнул молча, сцепив зубы. Савицкий заметил его волнение.
— Благоволите заглянуть в острожную ведомость. Вот она! — Савицкий раскрыл книгу на странице, отмеченной закладкой.
Против записи о смерти ссыльно–каторжного Романа Часовитнна стояла дата: «Мая пятнадцатого дня».
— Подлог! — Подпоручик вскочил и в ярости хватил кулаком по злополучной ведомости. — Гнусный подлог! Часовитин умер пятого числа! Я же не слеп был!
Савицкий, казалось, оставил без внимания азарт подпоручика.
— Любопытно знать, как объясните вы это? По моей просьбе консистория представила копию всех записей в церковной книге Николаевского прихода за первую половину пыпе текущего года. Прошу заглянуть! — И, найдя нужную страницу, Савицкий показал подпоручику запись о погребении «Мая семнадцатого дня» наложившего на себя руки Романа Часовитнна.
— Не решитесь ли вы утверждать, что в мае месяце в Николаевском заводе свирепствовал повальный мор и покойников не успевали хоронить? И тело Романа Часовитина ожидало погребения двенадцать дней? Вряд ли можно было сохранить его от тления, разве что бальзамировали сего каторжника, как египетского фараопа!
Подпоручик устало опустился на стул и подпер кулаком поникшую голову. Но быстро взял себя в руки и, встав но форме, сказал твердо:
— Записи свидетельствуют против меня, господин Савицкий. Но я не отступаюсь от сказанного мною. И, если позволено будет мне возвратиться на Николаевский завод, докажу, что все действия управляющего оным титулярного советника Тирста обращены не к интересу казны, а лишь к интересам господина Лазебникова. Прошу доложить мою просьбу его высокопревосходительству.
Савицкий ответил строго официально:
— Его высокопревосходительство находится в Амурском крае. Просьбу вашу доложу Председательствующему в Совете генерал–лейтенанту Венцелю. Доложу и свое мнение: не принимать во внимание вашей просьбы.
