Отряд Лу Чэнькана не только впервые входил в деревню племени каре — он и приближался-то к такой деревне впервые. Среди всех племен, разбросанных по этим землям, племя каре считалось самым диким и варварским. К тому же каре никогда не общались с чужаками. Мужчины этого племени занимались скотоводством, женщины работали в поле — и все они жили в невероятной нищете. Мужчины каре наносили татуировки на губы, а женщины заплетали свои волосы чайного цвета в длинные тугие косы, свисавшие вдоль спины. Что еще — вблизи них витал характерный для всего племени резкий запах, который иноплеменники называли не иначе, как трупным зловонием и потому питали к каре особое отвращение.
Войдя в деревню каре, солдаты Лу Чэнькана заняли пятьдесят освобожденных для них землянок. Конечно, полусотни домиков было явно мало для того, чтобы удобно разместить тысячу солдат, но занимать большее число землянок — значило просто выгнать людей каре на снег. Собственно говоря, пятьдесят землянок тоже не давали солдатам ничего, кроме крыши над головой, но в данных обстоятельствах и это пристанище казалось для них бесценным даром. К тому же нельзя было сказать, что туземцам из племени каре стоило больших трудов освободить пятьдесят землянок: в деревне было около сотни домов, так что речь шла о постое только в половине из них. Обитатели той полусотни землянок, в которых должны были остановиться солдаты, просто перебрались в другие дома, так что размещение отряда больших помех поселянам не создало…
Простояв с полчаса у околицы, отряд, по-прежнему построенный в походную колонну, вошел, наконец, в занесенную снегом деревню племени каре. Пятеро поселян вызвались быть провожатыми: они показывали солдатам пустующие землянки, которые те постепенно и занимали. Землянки были разные: в некоторых помещалось всего несколько человек, в иные же набивалось более тридцати солдат…
Постепенно сокращаясь, колонна солдат медленно продвигалась вдоль подножия холма. Засыпанный снегом по самые макушки росших на нем деревьев, холм более всего напоминал огромный белый пирог…
Только после того как Лу Чэнькан убедился, что все его воины до последнего человека размещены на ночлег, он вошел в отведенное для него жилье — точно такое же, как и прочие. В занесенной снегом землянке еще чадила неостывшая зола от дров, которые только что горели в очаге, вырытом в земляном полу. Все указывало на то, что обитавшие здесь люди оставили свое жилище совсем недавно…
Справа от входа в хижину находилась тесная каморка, пол которой был густо устлан тростниковыми циновками. Было ясно, что эта комнатка служила хозяевам чем-то вроде спальни, но Лу Чэнькан не смог даже шага сделать за ее порог — такой невероятно тяжелый дух исходил оттуда. «Так вот он какой, этот трупный смрад, за который их так ненавидят другие племена», — подумал командир.
В землянку вошел солдат, разжег огонь в очаге и тотчас вышел. Лу Чэнькан сел на грубый деревянный стул и придвинулся к огню. Здесь ему предстояло провести целую ночь…
Через полчаса двое солдат принесли ужин — и тоже сразу ушли. Ужин состоял из пирожка и супа из баранины. В супе, поблескивая, плавали пятна жира. Глядя на полыхающий огонь, Лу Чэнькан молча начал есть…
После известия о смерти Мэн Тяня Лу Чэнькан заметно отдалился от своих подчиненных. Теперь, когда закончились бои, им незачем было общаться, не о чем было говорить. Подчиненные видели, что сейчас командир не в духе и к нему лучше не подходить. Они слишком хорошо знали, как страшен бывал в гневе Лу Чэнькан, когда, выстроив перед собой пленных сюнну, он без лишних слов отсекал им руки — одну за другой, одну за другой… Солдаты видели такое десятки раз, но так и не смогли привыкнуть к этому зрелищу… Что и говорить: Лу Чэнькан действительно заботился о своих подчиненных больше, чем другие военачальники, но верно и то, что его солдаты после первого случая расправы над пленными сюнну уже никогда не могли избавиться от вечного страха перед своим командиром…
Нехитрый ужин закончился. Лу Чэнькан, ссутулившись, по-прежнему неподвижно сидел и смотрел на огонь. Солдатам, приносившим ему еду, казалось, что их сорокалетний командир старел прямо на глазах. Однако Лу Чэнькан сгорбился вовсе не от старости. Просто чем пристальнее вглядывался он в языки пламени, тем сильнее в его сердце бушевала буйная ярость. Мэн Тянь, Мэн Тянь принял смерть! При мысли об этом Лу Чэнькана охватывал бессильный гнев, и он едва удерживал себя в согбенной позе…
Время от времени через щели в двери в дом вместе с порывами ветра залетала снежная крупа. Очаг почти замело белым снегом, но Лу Чэнькан не обращал на это никакого внимания.
Лу Чэнькан задремал, но пробежавший по спине холодный воздух заставил его открыть глаза. Он подбросил дров в огонь. Сырые поленья разгорались с трудом, однако через некоторое время в очаге вновь поднялись алые языки пламени. Лу Чэнькан опять задремал, но был снова разбужен холодным сквозняком. Так повторялось несколько раз, но командир вдруг внезапно вскочил со стула:
— Кто здесь? — прорычал он.
Где-то рядом ему почуялся шорох. Ветер так не шумит.
Некоторое время Лу Чэнькан молча стоял, прислушиваясь к треску поленьев, а затем схватил копье и распахнул дверь клети, в которой хранились овощи — она была напротив спальни. Здесь тоже были набросаны камышовые циновки, на которых валялся всякий хлам. Разворошив их копьем, Лу Чэнькан обнаружил настил, закрывавший подпол. Командир без предупреждения ткнул в половицы острием копья:
— Выходи!
Было слышно, как человек в подполе зашевелился и стал поднимать крышку погреба. Лу, затаив дыхание, следил за ним, не опуская копья.
Из погреба показалась… женщина. Каких лет, непонятно, но точно, что женщина. Лу Чэнькан кинулся к ней, ухватил за одежду и потащил к огню. Но прежде чем он успел хоть слово сказать, женщина сама открыла рот:
— Ты что?! Я же уже умерла! Еще раз убить меня хочешь? — резко произнесла она на местном наречии.
— Чего прячешься? — спросил Лу.
— Да не прячусь я! Просто дом нельзя оставлять. Хозяин-то мой прошлой осенью умер. Дух его в этом доме спит, так что и мне спать снаружи никак нельзя…
— Да, так умер-то мой муж прошлой осенью… — продолжала женщина. — Так что и я теперь разве что дышу, да по виду жива, а на самом деле померла давно. И нет в моем сердце ни печали, ни радости… Умерла я уже, понял? Разве можешь ты меня еще раз убить?
Отблески пламени, пылавшего в очаге, едва освещали лицо женщины, но и этого света было достаточно, чтобы понять, что она была еще очень молода, чуть старше двадцати. Глубоко в ее глазах поблескивали огоньки дикости, отличавшей женщин этого племени.
— Умерла, говоришь? Ну, тогда считай, что я тоже умер: меня тоже ничто не радует, ничто не печалит… — проговорил Лу Чэнькан и повысил голос:
— А мне-то что до мертвецов? Марш в спальню!
Женщина резко подняла голову, так что ее коса отлетела за спину:
— Нет, я пойду! — В ее голосе звучал вызов.
— Куда это, интересно?
— А то ты не знаешь?! Из дома!
— Ты что? Наружу? Зачем?
Лу Чэнькан выглянул за дверь. Там по-прежнему валил снег.
— Ночью, да по такому снегу только за смертью ходить…
— Да сколько ж можно говорить! Я умерла уже! Мне ли смерти бояться? — женщина повернулась и направилась к двери. Лу Чэнькан снова схватил ее за платье:
— Погоди! Можешь вернуться к себе!
Женщина снова бросила на него быстрый взгляд:
— Нельзя мне под одной крышей спать ни с кем, кроме мужа! Ухожу! Если нет — иди ты!
Лу Чэнькан все это время не отрывал глаз от лица незнакомки, но только сейчас, совершенно неожиданно для себя, вдруг почувствовал, что женщина распаляет его как мужчину.
Давно забывший, какие они — женщины, Лу Чэнькан вдруг снова, на этот раз против своей воли, взглянул в лицо стоявшей перед ним молодой дикарки.
Бросившись к женщине, Лу в третий раз схватил ее за платье и снова поволок — на этот раз в постель. Женщина отчаянно сопротивлялась, но когда он швырнул ее на сухой камыш, то она вдруг сдалась, перестала противиться Л у и застыла как мертвая…
На рассвете, открыв глаза, Лу с трудом понял, что он лежит в каком-то смрадном логове в обнимку с дурно пахнущей женщиной. Стоял дикий холод, но в объятиях женщины он совершенно не чувствовался: ее тело пылало, как огонь. Женщина спала.
Лу Чэнькан вскочил, схватил оставленный в комнате меч, вынул его из ножен, воткнул в связку сухого камыша, служившего изголовьем, и снова обнял женщину. Теперь он был готов зарубить каждого, кто войдет в спальню. Всякий, кто увидит, что он обнимает женщину из племени каре — не жилец на этом свете!
Женщина проснулась. Она и в этот раз сначала яростно ему сопротивлялась, но потом сдалась и лежала с широко раскрытыми глазами — холодная, застывшая, словно мертвая.
