– Я помню, – усмехнулся Матвей. – По твоей теории, этот обычай был заведен еще у древних кельтов. Они бросали в источник драгоценные вещицы, задабривая духов воды.
Астра, не ожидая подвоха, утвердительно кивнула.
– Только Злате, видно, старинный ритуал не помог. Наверное, денежка мелкая была…
– Прекрати!
– Кстати, разве ты знакома с убийцей? Зачем ему оставлять тебе какой-то «знак»? Преступникам свойственно заметать следы, а не оставлять их.
– Как ты не понимаешь? Мы имеем дело не с криминальным миром…
– …а с потусторонним! – Матвей не сдержал смешка. – Ну, разумеется!
Одесса, 1919 год
Жорж Делафар с тоской вспоминал вечера в московском «Кафе поэтов», где собиралась городская богема и молодые писатели, которым он читал переводы из Теофиля Готье[12] и с воодушевлением рассказывал о вождях Французской революции Робеспьере и Сен-Жюсте, о якобинцах[13] и романтике мученического подвига. Он сам пробовал написать поэму о мировой революции. Получилось излишне восторженно, наивно и поверхностно, без глубины.
– Не многовато ли пафоса? – морщился бывший юнкер Саблин, левый эсер, сын книгоиздателя и постоянный посетитель литературных и артистических кружков. – Вы, по сути, идеализируете террор, Жорж. Это опасно…
– Террор необходим, – вмешивался кто-нибудь из посетителей, одетых в кожанки и проповедующих насилие как новую мораль нарождающегося общества. – Иначе враги затопчут костер свободы, на который взошли сотни наших братьев по оружию!
Делафар много думал о Байроне – этом величайшем из поэтов-романтиков, о напрасных поисках совершенства и гармонии, о собственной раздвоенности, о том, что привело английского лорда, человека благородных кровей, сначала к участию в заговоре карбонариев[14], потом в войне Греции за независимость. Ходили упорные слухи, что он пиратствовал на Востоке. Байрон все испробовал и написал о разочарованном скитальце, который убедился в тщете самоотверженных порывов и бесцельности существования. О чем жалеть уставшему страннику? О мимолетности любви? О печальной красоте мира, которой уготован столь же печальный конец? Эти настроения особенно обострились у поэта в Риме, где он разглядывал руины былого величия империи Цезарей… Камни, даже обагренные кровью, – всего лишь камни. Наследие могучих завоевателей обратилось в прах. Вселенская тоска овладела Байроном…
Делафар много раз задавал себе вопрос, в чем его предназначение? Чему или кому стоит служить? Где грань между добром и злом? Должна же быть какая-то высшая сила, способная установить всеобщую справедливость! Какая-то высшая истина, которой стоит посвятить жизнь!
– Это утопия, Жорж, – усмехался Саблин. – Нет ни справедливости, ни истины. Есть только борьба! Живи борьбой и умри на баррикадах!
Невозможно было воспринимать его слова всерьез. В них звучали кураж, азарт, шутка – все, что угодно, кроме жизненного кредо. Казалось, искры веселья прятались под длинными, как у девушки, ресницами бывшего юнкера.
С некоторых пор Делафара перестала вдохновлять идея борьбы. Он не признавался в этом никому, даже себе. Здесь, в Одессе, глядя на пеструю толпу гуляющих по Дерибасовской молодцеватых военных и разодетых женщин, сидя в ярко освещенном зале «Дома кружка артистов» и обмениваясь светскими приветствиями с завсегдатаями сего изысканного заведения, он проникался своей причастностью к ним… И весь непостижимый ужас грядущего кровопролития, который ничем нельзя было оправдать, открывался перед белокурым французом в обнаженной и омерзительной неприглядности.
В то же время Делафар встал на путь борьбы и не мог уже свернуть, как корабль не может свернуть с проложенного штурманом курса. В Москве на Лубянке с нетерпением ждали донесений от агента Шарля, на него надеялись, ему доверили сложное и ответственное задание. Сам Дзержинский одобрил его кандидатуру.
Делафар получил строжайшие инструкции: не вступать ни в какие связи с одесскими подпольщиками. Работать только с Инсаровым и по возможности завербовать новых агентов, которые бы пользовались в городе авторитетом и контактировали с французскими офицерами. В идеале – выйти на Фрейденберга.
«Есть ли какая-нибудь вероятность, хоть малейшая, заставить интервентов уйти без крови, не оказывая сопротивления? – ломал голову Шарль. – И где те рычаги влияния, которые следует задействовать?»
– Я бы не рассчитывал на чудо, – трезво рассуждал Инсаров. – Разве что Фрейденберг тронется умом. Он здесь всем заправляет. Генерал д’Ансельм не более, чем марионетка.
– Полагаю, именно Фрейденберг нам и нужен. Он ведет свою игру, даже приказы из военного министерства в Париже исполняет постольку, поскольку они соответствуют его собственным планам. Полковник хладнокровен, ловок, корыстен и вовсю использует служебное положение для личного обогащения.
– Он на редкость хитер…
– У каждого человека имеются слабости.
– В таком случае, у Фрейденберга две слабости: жадность и женщины.
– По-моему, он представляет интересы крупных франко-бельгийских компаний…
– Не исключено, – кивнул Инсаров. – А сюда, в «Дом кружка артистов», он ходит ради строптивой красавицы Веры Холодной. Ей предлагают переехать сниматься в Европу и обещают щедрые гонорары – не без его участия. Она пока отказывается…
– Пока?
– Сердце женщины исполнено тайны, а такой женщины, как Вера Холодная…
Делафар сделал предупреждающий жест, и Петр Инсаров замолчал. Мимо них летучей мышью проскользнула мадам Левковская – певица и патронесса этого «клуба для избранных».
– Значит, будем действовать через нее, – заявил маркиз. – Сведи нас как можно скорее.
– Кстати, она сегодня должна быть…
Инсаров оглянулся, рассматривая публику. Появление Веры обычно вызывало оживление, почти ажиотаж, поэтому она старалась быстро пройти в отдельный кабинет.
Делафара посетила неожиданная и странная мысль, что он на пороге какого-то значительного, невероятного события, которое полностью изменит его жизнь.
– Кому она сочувствует? – небрежно спросил он, стараясь не показывать волнения. – Красным или белым?
– Она добра, нежна и мечтательна. Кажется, любит мужа…
– Кажется или любит?
Инсаров щелкнул пальцами и улыбнулся.
– Спроси у нее сам…
– И все-таки?
– Вера, несомненно, на стороне угнетенных и обездоленных. Она не хочет уезжать из России. Простые люди ее обожают, она купается в их поклонении, как истинная красная королева.
– У нас есть шанс?
– Еще какой!
Вера Холодная появилась в клубе за полночь, в сером облегающем платье с жемчужным отливом, в шляпке с вуалью. Она сбросила кому-то на руки мокрое от снега манто и, стуча каблучками, поднялась по лестнице на второй этаж – изящная, элегантная, с резковатыми манерами избалованной капризной дамы. От нее исходило чуть ли не мистическое сияние.
Делафар молча проводил ее горящим взглядом.
– Ну, что скажешь? В ней есть некая тайная темная сила…
– Как ты меня представишь? – спросил Шарль.
Инсаров сделал галантное движение рукой:
– Маркизом, потомком крестоносцев, которые воевали в Палестине. Она будет очарована…
Глава 15
Москва. Наше время
Около полуночи Астра зажгла множество свечей и уселась перед зеркалом с твердым намерением получить подсказку.
– Помоги мне, Алруна! Я в растерянности…
С гладкой, обрамленной багетом поверхности зеркала взирало ее собственное лицо: чуть бледнее обычного, с иссиня-черными зрачками и размытым контуром губ. В темноте комнаты живой огонь придавал всем краскам желтоватый блеск. Зеркало отражало язычки пламени, которые терялись в золотистой бесконечности…
Астра всматривалась в игру огненных бликов в надежде разгадать смысл этого движущегося узора. Он как будто повторял овальную форму зеркала…
Матвей проснулся и позвал ее.
– Не мешай… – буркнула она. – Я никак не могу сообразить, что он хочет мне сказать…
– Кто?
– Мой зеркальный двойник…
– Дымом пахнет! – он потянул носом. – Горим!
– Это свечи…
Спросонья он не сразу понял, о чем речь. Свечи? Ах ну да… Астра занимается самогипнозом: уставилась в зеркало и ждет, пока ее измученный мозг не создаст какой-нибудь фантасмагорический образ, который она истолкует на собственный лад…
