и пахнет сосисками и гарью.
Прогулялись бы по вокзалу. Поглядели бы на бегающих туда-сюда носильщиков, ищущих клиентов. Потом по микрофону услышим голос диктора: «Внимание! Граждане пассажиры! Начинается посадка на поезд номер….» Знаешь, вокзал будит во мне ностальгические чувства… Наверно, потому, что напоминает о встречах, разлуках и расставаниях, о том, как люди приходят в мир и уходят… Мне кажется, что человек находит свое счастье на вокзалах… И на вокзалах же теряет…
Поехали бы семьей, в одном купе. Я бы пропустил сто грамм по случаю расставания с Баку и предстоящей встречи с моим селом. До утра не сомкнул бы глаз. А проснувшись, увидел бы, что мы уже на станции Даш-бурун. По мере приближения к Горадизу, все кажется мне роднее, теплее. Там живут отцовские двоюродные братья, сестры. Наконец, покажутся стога и скирды сена на околице Беюк Мерджанлы. Там – родня моей матери. Чуть дальше-Ашагы и Юхары Мараляны, еще дальше – на склоне серых холмов – Кархулу, Джафарабад. Вот они позади. Сердце у меня заходилось от нетерпения, поскорее бы увидеть родное село. Сельское приволье, воздух исцелял меня – будь какая-либо хвороба. Дышишь – не надышишься. После – урочище Чай-агзы, сады, питомник «Тохмачар» и, наконец, ниже дома Габиля – новехонькие дома Мамиша и его родни, дальше – жилища Гулу, Эйниша, переезд, где дежурил сельчанин Бегляр, дом Соны, а на отшибе – дом моего дяди, и наш собственный отчий кров. «Нэнэ»[6] моя, по обыкновению, услышав шум проходящего поезда, выйдет к воротам, – до Аракса рукой подать, – и глядела, всматривалась в вагоны, в надежде встретить кого-то из нас, сыновей, из города прибывших. Мы уехали без году неделя, а ей казалось, что вот-вот, не сегодня-завтра спозаранку кто-то родимый и прикатит по дороге железной восвояси, и она обрадуется как дитя. Мы приезжали, махали ей рукой еще из вагонов, а она, не разглядев нас, понуро плелась обратно во двор… «Не вернулись…» – думала. В глазах у нее всегда таилась дума-печаль, может, потому, что братья ее умерли еще мальцами. И нас она воспринимала и как сыновей, и как замену братьям. Часто внушала нам: «Сестрино сердечко – ранимое». И укоряла нас за холодность к нашим сестрам. Говорю, говорю, – и комок к горлу.
– У тебя же нет «нэнэ», – замечает Орхан.
Я не придаю этому значения. Для меня сейчас все в образе прошедшего времени.
Некоторое время мы идем молча.
– Отец, рассказывай, а что дальше будет, что нам встретится…
– На сей раз нас бы «нэнэ» не встретила…
Ну, хоть бы Сона-хала, Тамаша-хала… Но Сона-хала умерла, я поздно узнал, не смог поехать, проводить в последний путь… Да… так вот… приеду, бывало, напоследок окликаю Таира, Бахтияра, Хагани: готовьте удочки, крючки, на рыбалку махнем. А они спрашивают: «Мяч привез?» «Как же без мяча!» С утра, не позавтракав, бежим к Араксу, рыбку ловить… «Нэнэ» мне вдогонку кричала: «Сынок, ты бы хоть кусок хлеба съел!» Куда уж, лечу, как на крыльях.
Потом мы взошли бы на урочище Ял-оба. Проходили бы через дядин сад. Испили бы воду из родника Симузар, – холоднющая, зубы ломит… Оттуда, с гребня увала – виден Иран. Родина нашего прадеда – «Аслан-дюз». Прадед наш некогда присоединился к племени «шахсеван».[7] Двадцать лет, при власти Николая, бунтарствовал, по горам-по долам в гачагах ходил, а под конец и на Юге не ужился, подался сюда и, переходя через границу, был убит в перестрелке с казаками. Надо же так случиться: в тот самый день его дядя Фархад привез из Шуши бумагу о помиловании.
Там, на гребне же, остался заброшенный старый трактор ДТ-75, ездил на нем Тапдыг, теперь покойный. Мы, ребятня, обожали покататься на тракторе. Он ползет, как черепаха, пашет землю, а мы кейфуем.
Ну, наведались бы в сад Махмуда. Дальше покосы, я косил там траву. Вышли бы навстречу сельчане. «Добро пожаловать! Твои ли эти мальцы?» Я бы, довольный, кивал головой. Они, наклонившись, чмокнули бы вас, маленьких-удаленьких. Допустим, если осенью мы туда махнули, тогда бы виноградом полакомились из сада Мохбата. Без спросу, разрешения. А вот Билал-ами я побаивался.
Из арыка, снабжавшего подворье Гулу, я отводил воду в сад… когда жажда донимала – сбегали к коллектору, к самой кромке, на колени припав, пьем всласть… А вот тебе такую воду пить не посоветую… Мама отругает… В саду у Имрана нарвали б ягод, и смородины черной… А еще из желудей, знаешь, ожерелье делали. Спустившись по пыльной дороге с косогора, можно передохнуть в тенечке под одиноким тутовым деревом. Там у «Алы-хан-дейи» – «Канавы Алы» – копошились землекопы, черные, как черти. Я бы вас постращал: «Вот не будете учиться как следует, придется и вам париться как они…» Но это так, не всерьез. А в душе я уважал всех этих работяг, они берегли, лелеяли землю, обихаживали ее.
Повстречались бы нам мальчишки, пасущие овечек. Я бы их приветил, порасспросил, чьи они дети. Идаята ли, Видади ли, Мобиля ли, Ахлимана ли… То есть моих бывших сотоварищей… И овечек пасли, и дрались, и в прятки играли, и в «хаш-маш».
Пойдем дальше, к урочищу «Гаджи-йери». Там мы с Рауфом чуть было открытие не совершили. Хотели вырыть родничок, ковыряли, ковыряли, и проступила вода с нефтью.
– С нефтью? – удивляется Орхан.
– Но… наше «открытие» лопнуло, как мыльный пузырь. Примесь оказалась обычной соляркой от трактора.
Орхан явно разочарован таким исходом. Да и мы сами повесили носы, когда поняли, в чем дело.
…Постоим у реки, там, где перекат, полюбуемся на сверкающие под солнцем стайки рыбешек, ты, конечно, загоришься: «Отец, поймай мне одну рыбку…» Думаешь, легко это? Там еще есть островок, с заливными лугами. Вот где разгуляться с серпом, с косой… И баранте – объедение. Там твой отец пастушествовал, косарил…
Еще и хлопок собирали с девчатами из Черекена…
Правда, не таким уж радивым хлопкоробом был я, случалось, сбегал, сачковал.
С лесистого бугра приграничье – как на ладони. Граница очерчена колючей проволокой. Я, помнится, подбирался, трогал рукой ржавые колючки… Пограничники нас всерьез не принимали.
Вдоль поймы Аракса труба тянется. Перешагнув ее, мы топали к питомнику «Тохмачар».[8]
Там, наверно, наш Бегляр опять косой орудует. Косит траву. Мы бы подошли с тобой. Привет-ответ, как живется-можется, трудяга? Дом Гюльнисы, с другой стороны – подворье Миркишы. Посмеялся бы, вспомнив, как я тут с Назимом сено не поделил, сцепился…
Ну и футбол, конечно. Погоняли бы мяч на лужайке… А ты бы «аутчиком» работал.
– Да ну-у! –
