15 сентября 2006 года
№ 430, 18 сентября 2006 года
Знай свое место
Перед нами уже третье подтверждение одной интересной закономерности в новой России. Вы можете вытворять что угодно, и ничего вам не будет — ровно до тех пор, пока не посягнете на власть. Как только вы скажете: «Я, мол, не исключаю для себя возможности въехать в Кремль», так триумфальная доселе ваша карьера круто пойдет вниз. Пусть даже ваше посягательство не имеет никаких шансов, пусть вы это сдуру ляпнули, исключительно ради упоминания Кремля рядом со своей фамилией — сама мысль о том, что во власть способен проникнуть человек, не назначенный верховной инстанцией, является в России главным и непростительным грехом.
Этим принципом объясняется все: почему олигархов полно, и все небезупречны, а сидит — Ходорковский? Почему телемагнатов хватает, а размагначен Гусинский? Почему дачи туманного происхождения у половины крупного чиновничества, а разоблачается Касьянов? Почему в стране полно настоящих фашистов, а обзывают фашистом и нацистом именно Лимонова, который, что называется, ни сном ни духом? Почему сектантов, целителей и шарлатанов в одной Москве несколько тысяч, а сидит Грабовой, суд над которым начался на прошлой неделе?
Надо бы радоваться, по идее, что сидит хоть он. Грабовой поставил себя вне всех законов — божеских и человеческих — в тот день, когда пообещал матерям Беслана воскрешение их детей. После этого заявления его можно считать или очень опасным сумасшедшим, верящим в собственную богоравность, или человеком с таким выжженным пространством на месте совести, что никакой расплаты не хватит. Но смею вас уверить, что ребят с выжженной совестью среди целителей полно — почти все они причастны либо к гибели десятков людей, либо к необратимому ухудшению их и без того плачевного состояния. Кстати, когда Грабовой принялся вербовать матерей Беслана в ряды своих сторонников, ему ничего за это не было. Предполагаю, что его деятельность даже приветствовалась — он компрометировал единственных людей, имевших моральное право бросать в лицо президенту и силовикам самые жестокие упреки. И скомпрометировал, окончательно расколов и без того разобщенное бесланское сообщество. Только после заявления о своей готовности баллотироваться в президенты России Григорий Грабовой был низвержен, разоблачен и взят за хобот. Таковое действие власти следовало бы приветствовать самым пылким образом, если бы наряду с ним были окончательно запрещены все российские шаманы, целители, притопыватели и прихлопыватели, маги и экстрасенсы, да и некоторые из попов, грешащие язычеством и магизмом. Потому что в православной церкви, простите за прямоту, таких артистов тоже полно и расстригают их крайне редко. А между тем языческое идолопоклонство, целительство и прямое шарлатанство наших церковников разоблачается давно и публично, в том числе и самыми умными из них — такими, как диакон Андрей Кураев.
Однако сидит (в Лефортове!) один Грабовой. И не за то, что обещал воскресить мертвых — это в оккультной нашей Родине всякому с рук сойдет. У нас вон ВВП удвоить обещают, и ничего, многие верят. Грабовой сидит за то, что публично допустил возможность собственной победы на выборах-2008. Такое действительно не прощается. И Ходорковский сидит вовсе не за то, что нахапал свои миллиарды — ненахапанных миллиардов в России не бывает. А за то, что на известном этапе нахапывания захотел еще и политической власти. И это как-то мешает радоваться справедливому возмездию.
Потому что именно в таких ситуациях становится ясно: никакого закона в России не было и нет. Кроме одного: знай свое место.
22 сентября 2006 года
№ 431, 25 сентября 2006 года
Идея нахожусь?
Невозможно объяснить, зачем человеку вещь, которой он в глаза не видел, — а ты ею пользуешься много лет так же естественно, как воздухом, и себя без нее не представляешь. Какой смысл иметь национальную идею, если все без нее так исправно обходятся?
Я действительно не знаю, что такое национальная идея, потому что это, вообще говоря, не моя специальность. Я знаю только, что государство без нее вырождается. Либералы в качестве идеи предлагали «достойную жизнь». Они говорили: ну хорошо, а вот у княжества Лихтенштейн какая национальная идея? А у Люксембурга? А у Швейцарии? И вообще, повторяли они за Набоковым: портреты главы государства не должны превышать размеров почтовой марки, вот тебе и вся идея.
И вот я думаю о жизни человека, чья единственная цель — купить дом в рассрочку и каждый вечер приносить в этот дом в клюве какое-то количество достойной жизни. Проверять домашнюю работу у детей, смотреть новости, заниматься гигиеничным сексом с женой и уютно засыпать до радостного утра. Утром апельсиновый сок — и вперед. День веселого офисного рабства сменяется вечером скромной семейственной гармонии. И не надо никаких идей, если платят вовремя. Почему меня так отвращает, так ужасает это прекрасное размеренное существование? Почему меня не устраивает типовая модель сегодняшней России — модель, которой мы, в общем, почти уже соответствуем?
Вот тут-то и обнаруживается фундаментальное развитие между мною, тоже не ахти каким сторонником идеологического диктата, и моими оппонентами, которым идея вовсе не нужна, а нужна достойная жизнь с апельсиновым соком, фитнесом и регулярным сексом. Я воспринимаю жизнь как трагедию, и для преодоления этой трагедии мне обязательно надо во что-то верить и чем-то утешаться. А они всем довольны, и «достойная жизнь» кажется им вполне нормальной. Ничего страшного. Дом-работа-санаторий, дом-работа-крематорий, как шутили в семидесятые.
В том-то и дело, что национальная идея нужна в действительности ничтожно малому проценту людей. Тем, для кого даже самая благополучная жизнь — пучина страстей, источник отчаяния и ужаса, непрерывная схватка с собственными темными инстинктами, чужой глухотой и неизбежной смертью в конце. Мы со всем этим боремся, зная, что проиграем. В этом непрерывном страдании человеку необходима сверхцель, иначе он попросту не вынесет, отупеет, утратит смысл… Как страшно жить, если жить незачем! Если ты преодолеваешь повседневную драму жизни не ради великой цели, а ради семейного обеда по воскресеньям?!
Но таких несчастных, повторяю, очень немного. Мы, кажется, добились фантастического результата — и в этом нам помогла вся отечественная и зарубежная массовая культура: наконец выведена порода людей, у которых второго дна нет по определению. Им свойственны, конечно, тревога и страх — страх перед увольнением, тревога из-за подорожания. Но воспринимать жизнь как высокую мистерию с трагическим финалом они попросту не способны. Их вполне устраивает относительная сытость, полусвобода, недолюбовь — запросы их минимальны. Принцип «Мы только мошки, мы ждем кормежки», описанный еще Маяковским, благополучно воплощен в жизнь. Он стал девизом целого поколения. На фиг этим людям национальная идея?
Проблема только в том, что жизнь-то не спидвей. В ней бывают и войны, и экономические кризисы, и наша личная смерть. И с этим ужасом — для многих неочевидным — придется что-то делать. Семейные ужины тут бессильны. История не состоит из торговли нефтью. Если человек забыл о том, что кое-чем отличается от животного, ему обязательно напомнят. Очень жаль, что необходимость сверхценностей постигается только такой ценой.
№ 432, 2 октября 2006 года
Третий союзник
В девятнадцатом веке у России было два союзника — армия и флот. Это сказал Александр III. И хотя страна при нем ни разу не воевала, этим она была обязана, по всей вероятности, именно данным грозным союзникам. В общем, не завидую я государству, у которого нет других друзей, — но заботиться об остальных Александр не считал необходимым. Такая страна — большая, богатая и живущая по собственным правилам; рассчитывать на всеобщую любовь не приходится по определению.
В двадцатом веке у нас опять были два союзника — пространство и время, история и география. География оказалась такая, что в орбиту российского влияния частью добровольно, а частью по необходимости втянулись почти все соседи — среднеазиатские, кавказские, а потом и прибалтийские. Огромное русское пространство сделало страну практически непобедимой — любой завоеватель подавился бы таким куском. Милость же истории заключалась в том, что практически все существовавшие тогда режимы оказались в какой-то момент либо слабее и уязвимее, либо циничнее и отвратительнее коммунистического. Симпатии интеллектуалов всего мира к России были обеспечены ненавистью этих же интеллектуалов к фашизму, кризисами в Америке и Европе, крахом британской империи — у СССР было враждебное географическое окружение, но сказочно выгодный исторический фон.
