Читаем без скачивания Дорога в жизнь - Фрида Вигдорова

– Разрешите мне, товарищ, – перебил его незнакомец. – Так это ты и есть Семен? Давай познакомимся. Я Антон, а отец мой был тебе тезкой.

– Стало быть, вы Антон Семенович?

– Совершенно верно. Охочусь вот за такими молодцами, как ты. Кто в тюрьмах отсиживается, кто на улице дурака валяет – что это за жизнь? Короче говоря – поедешь со мной?

– Я бы поехал, только кто ж меня из тюрьмы отпустит?

– Это уж мое дело. Значит, договорились? Ты, пожалуйста, выйди на минуту.

Я вышел. Через добрый десяток лет я узнал, что Антон Семенович, получая меня из тюрьмы с рук на руки, давал расписку с печатью – и считал, что этой процедуры, унизительной для меня, я видеть не должен.

И вот мы с ним вышли из ворот тюрьмы.

– Сейчас пойдем на базу, Семен, там кое-что получим, погрузим и двинемся домой. Конем править можешь?

– Могу.

– Я, брат, замучился: не конь – беда, и, как назло, через каждые полверсты распрягается.

На продбазе Антон Семенович вручил мне ордера на хлеб, пшено, леденцы и жир – получай! – а сам куда-то скрылся. Я все получил, уложил и, стоя у нагруженных саней, размышлял: как же так? кто он? куда мы поедем? что за чудак – прямо из тюрьмы забрал, распоряжается, как дома, доверил получить столько добра…

– Получил? Вот и хорошо! А то самому пришлось бы возиться. А я до смерти не люблю весов и весовщиков этих – надувают они меня. Ну, запрягай.

Что такое со мной сделалось? К тому времени я уже привык, чтоб люди слушались меня, а тут скажи он: «Сам впрягайся и тяни эти самые сани», – впрягся бы.

Поехали мы по большому шляху Полтава—Харьков. Мороз пробирал насквозь, кругом снежное поле, ветер.

– Замерз, Семен?

– Нет.

– Возьми вот башлык, натяни на голову.

– Так я ж не замерз.

– Возьми. Отогреешь уши – отдашь мне, так и будем выручать друг друга.

И Антон Семенович накинул на меня свой башлык. И каким теплым показался мне этот ветхий башлычок!

Немного погодя он сказал:

– Ну как, отогрелись уши? Дай, брат, теперь мне, а то как бы я свои совсем не потерял.

Я поспешно снял башлык и передал его Антону Семеновичу. Только всего и было в тот вечер. Но это было очень много!

Тут же вспомнился мне и другой вечер, оставивший в моей душе такой же глубокий, такой же неизгладимый след.

Однажды я встретил его во дворе ночью, уже после отбоя. Я всегда радовался, когда заставал его одного. Словом, сказанным с глазу на глаз, я особенно дорожил – мне казалось, что оно принадлежит только мне, мне одному.

– Почему не спите, Антон Семенович? – спросил я, надеясь, что он хоть ненадолго задержится и мы перекинемся несколькими словами.

Антона Семеновича как-то передернуло, и он сказал с усилием:

– Оставь меня в покое. Ты такой же зверь… нет, хуже – такое же животное, как и все те…

– Антон Семенович! Да что с вами? Что случилось?

– Я вам отдал все, что есть в человеке лучшего, – молодость, разум, совесть, честь. Я думал, вы люди, а вы стадо, орава хитрых мошенников!

– Антон Семенович, да что же случилось?

– Ты не знаешь, что случилось? Не прикидывайся дурнем, хватит! Ни одному из вас не верю! Вы не только меня растаскиваете на куски – вы друг друга пожираете. Ты не знаешь, что происходит в спальне? И ты хуже других: ты не играешь, а знаешь и, как трус, молчишь.

Он повернулся и ушел, а я стоял, как громом пораженный. Потом кинулся в спальню. Там едва теплился свет замаскированной лампочки. На кровати Буруна сидели в одном белье четверо пацанов. Сидели они такие пришибленные, покорные и жалкими и отчаянными глазами смотрели на Буруна, который невозмутимо тасовал карты.

– Хватит играть! – крикнул я с порога.

– Антон? – насторожился Бурун.

– Не Антон – я. Хватит!

– Ого!

– Жевелий, Гуд и все вы – спать!

– Да ты что, Семен? Смотри ты, благородный нашелся!

– Прекрати игру! Что выиграл – хлопцам. Не имеем мы права измываться над Антоном!

– А я что – с ним играю? Ему-то что. Или ты к нему в адвокаты записался?

– Еще раз говорю: прекрати!

– Да иди ты… – начал Бурун – и не договорил. Лицо у меня, что ли, было уж очень бешеное, только он поперхнулся и сказал угрюмо: – Ладно… кончили…

Нет, человек чувствует доверие не только в теплом, душевном разговоре – чувствует и в гневе, в резком, беспощадном слове. Гнев Антона Семеновича, его презрение всегда были так искренни и человечны, что пробуждали самое заветное, самое человеческое и в нас. Даже самые ленивые и тупые понимала сколько же сердца надо нашему воспитателю, сколько он тратит на нас, сколько себя отдает – для чего? Только для того, чтобы мы стали людьми и жили как люди.

23. ПИОНЕРЫ

Мы обедали, когда в столовую ворвался запыхавшийся Суржик. Его обычно равнодушное и замкнутое лицо пылало румянцем, а глаза… может, мы в первый раз и увидели, что есть у Суржика глаза: всегда сонно прикрытые тяжелыми веками, они сейчас готовы были выскочить – и оказалось что они живые, беспокойные.

– Семен Афанасьевич! – выговорил он, с трудом переводя дыхание. – Там из Ленинграда… к нам… какие-то…

Ребята привстали, кое-кто уже побросал ложки, маленький Стеклов вскочил.

– Павлушка, ты что, разве кончил уже! Не кончил, так сиди! – услышал я выходя.

Отряд Жукова дежурил по столовой, а разве Саня позволит выйти, не дохлебав супа, не доев каши, – вот так просто выскочить из-за стола!

Суржик широко шагал рядом со мной, заглядывая мне в лицо и возбужденно повторял:

– «Доложи, говорят, заведующему. Ты, говорят, видно, дежурный, так доложи заведующему…»

– Да кто? Кто приехал?

Но тут до меня донеслась сухая дробь барабана. От калитки навстречу нам строем по двое маршировали пионеры – человек десять, все в форме и с галстуками. Высокий паренек в юнгштурмовке шел по левую руку. Сразу видно было, что он очень доволен всем – и четкой барабанной дробью, и выправкой своего маленького отряда, и славным, солнечным днем.

– Стой!.. Раз-два!

– Ах, кабы горн!.. – с отчаянием прошептал Суржик.

– Вы заведующий? – спросил вожатый.

– Я.

– Здравствуйте. Мы делегация от ленинградских пионеров с подарками для ваших ребят. Лучинкин.

– Очень приятно. Карабанов.

По чести сказать, я ничего не понял. Почему вдруг подарки, откуда? Но этот высокий мальчик в юнгштурмовке держался так твердо и весело, так уверенно смотрели его светлые глаза… просто невозможно было сомневаться, переспрашивать! Я оглянулся: прямо в рот мне, едва дыша, глядел Петька. Я кивнул. Раздался трезвон колокольчика, сзывающий на линейку, и тотчас из столовой, из спален, из парка к нам помчались ребята. Еще минута – и весь детский дом выстроился на линейке, как всегда – по отрядам, каждый на своем постоянном месте. Тем временем вожатый негромко скомандовал своим, и они мгновенно перестроились в одну короткую шеренгу лицом к линейке.

Дежурный командир Суржик стоял рядом со мной и беспомощно оглядывался, не зная, как быть, куда девать руки-ноги, ставшие еще более неуклюжими, чем всегда.

Вожатый вопросительно взглянул на меня. Я знаком показал, что уступаю ему честь и место.

– Слово для сообщения предоставляется Тане Воробьевой! – сказал он.

Из шеренги выступила стриженая смуглая девочка лет двенадцати. Как и у Петьки, неожиданными на этом смуглом лице были огромные серые глаза с голубоватыми белками – сердитые, упрямые глазищи.

Она сделала шаг вперед, отвела рукой со лба прядь волос, вздохнула, точно перед прыжком в воду, и очень решительно сказала:

– Товарищи!

Я обвел взглядом ряды товарищей. Они смотрели на девочку внимательно и с любопытством. А она, переждав секунду, так же решительно и независимо продолжала:

– Вам известно, что по призыву Горького продолжается сбор подарков для деревенских ребят. В начале марта были посланы первые посылки. Впереди по сбору идут Смольнинский и Петроградский районы. Отстают выборжцы. Пионеры Балтийского завода провели во всех цехах сбор технического оборудования. Завод «Красный гвоздильщик» посылает вам тетради и книги. Пионеры базы имени Урицкого посылают баскетбольные мячи, шашки, шахматы, настольные игры… База электроремонтного завода…

Девочка так и сыпала названиями, цифрами (шестнадцать молотков, шесть ножовок, десять зубил…). Ясно было, что выступать ей не впервой – дело простое, привычное и, может быть, даже чуть наскучившее.

Когда она приостановилась, чтобы перевести дух, из наших рядов раздался деловитый вопрос:

– А где все это?

Я узнал голос Володина. Кто-то прыснул, смех пробежал по рядам и умолк. Таня Воробьева слегка пожала плечами:

– Где? На станции. Там дежурный остался. Где… Как будто в этом дело!..

Но для нас дело было и в этом. Мы еще не умели мыслить отвлеченно. Привезены мячи, тиски, баскетбольные корзинки? Мало услышать об этом – надо поскорее поглядеть на них, потрогать и пустить в дело!