к нему, смотрит, а из глаз слёзы бегут. А тот, вместо того, чтобы пожалеть, еще в худший раж пришел, бросил плуг, и давай стегать её. Матом орёт, и бьёт, та спинкой вздрагивает, аж приседает от страха. А тут раз – от ракитничка ближнего, по травке, идет дедушка такой. Простенького вида, дедок, да дедок, – седенький, борода белая, а сам, вроде, как в исподнем, рубаха холщовая да порты. И – босой. Подходит к Кольке Болдырю, и говорит ему строго – ты, что же это, мил человек, над скотинкой так издеваешься? Она тебе Божие создание, такое, как и ты! А ты руку на неё поднял, нехорошо! А ну, брось кнут! И прощения у неё проси, сегодня её, лошадиный праздник, как есть, и есть. Ну, Болдыря испугай, поди! Он тому дедушке матерно, мол, да кто ты такой, твоё какое дело? А ну, проваливай, подобру-поздорову, а то и тебе быть битым! А вот лошадёнка, то, интересно – вдруг вроде как сама собой распряглась, да к тому дедку, тычется в него мордой, ржет тихохонько, а он из кармана сахарку ей – на ладони, а она вроде как на ухо ему что говорит, а тот – слушает, да головой кивает, ай, ай, нехорошо как, да что ты говоришь! Болдырь и сам обомлел, что это лошадь так себя повела, размахнулся опять, только кнутовище в руке вспотело, и – всё. Руку поднял, а двинуть рукой – не может. Хочет дернуться – а стоит, в землю врастает. А старичок тот под уздцы лошадёнку, да на травку повёл, ветку сорвал, провел по спине – и вмиг раны затянулись, только светлые рубцы остались. Лошадёнка ржет, радуется, переднюю ногу вытянула – кланяется. Дедушка тот погладил её, потрепал по гривке, а Болдырю кулак показал – так и стой, пока не вразумишься! Не дозволю больше тебе никого обидеть! Еще раз рот свой откроешь, слово поганое сказать, будешь до века молчать. Только руку на кого поднимаешь – иссохнет рука твоя. И исчез. Потом уж, бабка хватилась, что долго Болдыря нет, нашла Кольку-то. Так и стоял, онемевший, руку поднял с кнутом. Решили, что удар у него, привезли домой. А лошадёнка стоит, счастливая прям, а в гриву цветочки немудреные вплетены. На другой день заговорил, но уж тихий был до самого конца жизни, и не то, что на лошадь, на кота – не цыкнул. А бабки говорят, сам святитель Николай к нему тогда явился, во вразумление. То доподлинно неизвестно, и нет тому свидетелей, а вот ведь…
х х х
В пору осеннего листопада, когда светлеет небо, и лес становится прозрачен, нет ничего лучше похода на ближнее болото. Перейдя через дорогу, разрезающую деревню пополам, выходишь на поле, на котором уже давно не пасутся коровы, и только рассыпающаяся проволока, обвивающая змеей ноги, напоминает о прошлом. Луговая трава сменилась люпином, пошел захватывать землю папоротник, да осинник придвинулся вплотную к брошенным картофельным полям. Нога иной раз споткнется о сгнивший угол хлева, раздавит бутылочное стекло или провалится в неглубокую ямку. Где-то высоко, в голубеющем небе слышны крики – летят на запад с востока гуси, машут плавно крыльями, держат строй. Такая торжественность в этом прощании, такой гордый и смелый ежегодный подвиг исхода в иные края… только бы не было охотников, говорю я сама себе, потому что представляю явственно, как летят эти сильные птицы, вожаки, гусыни и молодняк, летят, повинуясь голосу своего племени, а какой-то… ради забавы, ради прихоти – убьет метким выстрелом птицу, да будет хвастать перед всеми окровавленной тушкой, и хвалить собаку, принесшую дичь. Обидная судьба – уберечься от зверя, преодолеть столько километров пути – и быть убитым просто так! А мы держим путь к болоту, где бобры еще вчера починили разрушенную нами плотину и подрубленные ими осинки белеют спилами, как колья. Пёс мой тут же переправляется на другой берег ручья, кот взлетает на старую ель и сидит, застыв, как сфинкс. Опускается вечер, поднимается туман, летит запоздавшая сойка, и багровые ягоды боярышника становятся в наступающей темноте коричневыми, цвета засохшей крови. Чокнет желудь, сорвавшийся с дубовой ветки, и останется лежать, прикрытый листьями, чтобы прорасти по весне новым, молодым деревом…
Дед Шурка Андреев
Дед Шурка Андреев жизнью доволен. Во-первых, жив, во-вторых, и, в-третьих – опять же жив. А, раз такое дело, то ничего и не страшно. Бабка у него, что характерно, тоже – Шурка. Но всем недовольна, в противуположность деду. Летом оно неопасно по причине просторов, а зимой бабка деда пилит и пилит, хоть уши заложи, хоть чугун на голову надень. Аккурат перед Новым годом к ним внук заехал по пути на отдых в египетской пустыне и навез деду всякого барахла, в городе ненужного. Не на помойку же? Там такого добра навалом, а деду с бабкой – как раз в самый раз. Ну, бабке кастрюля глянулась. С экраном. Кнопки жми, будет тебе каша либо суп. Не забудь только продукты туда бросить. Чайник внук оторвал от сердца – страшной прозрачности, как графин, и цветные огни как на ёлке. Андреевы первое время и телевизор забросили – все в чайник глядели, как красиво. Дед внука просил, какого инструменту по надобности в хозяйстве, так получил лобзик, шуруповерт и болгарку. Дед изумился и неделю жужжал в чулане, пока бабка не национализировала инструмент – дескать, шуму много и свету жрёт, счётчик верещит. Обещалась летом выдать. Под расписку. Внук еще много чего в красивых коробках навёз, сложил, и до разъяснения инструкций велел руками не цапать. Дед взмолился, ты бы мне чего в уши привез медицинского заткнуть! Бабка как чисто в мозгу сидит – слушать её сил нет, а внук – раз! и вешает деду на шею круглую коробку на ремнях. Вроде, как из-под селёдки, но поменьше. Раз – в уши кнопки, раз – кружок серебряный в коробку, на кнопку надавил – и полилась песня в уши. Певец Михаил Круг. Девочка пай, рядом жиган, во, как! Народные песни, про жизнь в любви, про зону и про вообще. Дед аж всплакнул. Главное, бабы не слыхать! Сидит он, бороду щиплет, Шурка круги нарезает, видно, что кочергой по чугункам стучит – а не слышно! Техника прогресса! Внук таких кругляшков накидал – живи, дед, да радуйся. И улетел в свой Египет. Тут сразу зима началась и провода порвало. Сидят в своей местной тьме египетской, бабка пилит и пилит. Дед в сенцы, коробочку нащупал, кругляш вложил, и… и ничего. Потряс – ничего. Тишина есть, а в тишине бабка Шура слышна. Так и маялся, даже ночью вставал, давил на кнопки – тишина. А че? Импортная вещь, чудо разума. А внук как прилетел, опять через бабку с дедом. Привез им полотенце махровое с видом верблюда и мыла в баню, если ходить. Дед и поплачь – не уважил, мол, шарманка сдохла! Внук ту коробочку взял, крышку откинул и давай хохотать, чуть загар с него не упал пустынный. Ты, – говорит, а сам от смеха давится, – ты чё, дед? На кой хрен ты вместо диска для музыки диск от болгарки поставил? Ты чё, металл хотел услышать? Или трубу резать? А деду обидно стало, промашка вышла в темноте сеней, с кем не бывает? Хотел напомнить внуку, как тот соляркой лошадь хотел заправить, но сдержался… зато теперь внук обещался еще и телефон привезти, что не на почту ходишь, а сидишь в избе. Даже, говорит, Африку в телефон слыхать…
Блины
Бабушка уже старенькая-старенькая, ей годков, как Ленке, но в дюжину раз больше! Ленке на будущий год в школу, тогда и посчитает. А пока Ленке дают дело – бабушка бьет яйца в миску, одно за другим – Ленка смотрит, как наплывают друг на дружку веселые прозрачные кружки с солнечной середкой. Скорлупки летят в плетушку – сохнуть. Их
