— И добавил бы: «Трясусь от страха точка спасите мою заячью душу запятая Закостиневсков», — проговорил Костя. — Будем накладывать латку. По всему шву.
Подошел механик. Его шапка, бушлат, унты, краги из собачьего меха — все было покрыто коркой льда, и, когда механик остановился рядом с машиной, от которой исходило тепло, под ним сразу же образовалась лужа.
— Спасибо, что пришли, братцы, — сказал он. — Надежда только на вас…
Между тем Смайдов снова насел на помощника капитана:
— Я повторяю: двое наших отстали. К капитану идти, что ли, с этим?
— Какого дьявола — к капитану?! — Помощник тоже порядком издергался, он совсем не мог говорить спокойно. — Капитан лежит с температурой тридцать девять. Вам ясно? Надо же умудриться — потерять людей в такую погоду!
— Не кричите! — резко оборвал его Смайдов. — Если не хотите помочь, я попрошу команду.
— Боцман! — закричал помощник, не слушая Смайдова. — Люди готовы? Готовы или нет, я спрашиваю? — Он вдруг обнял Смайдова за плечи, проговорил тихо, дружелюбно: — Прости, парторг… Голова кругом идет…
Третьи сутки на ногах. На поиски пойдет шесть человек. Я уже распорядился. Хорошо, если бы из твоих ктонибудь тоже. Хотя примерно сориентировать морячков.
— Пойду я, — сказал Петр Константинович. — И еще кто-нибудь.
В это время двое мотористов, Костя, Думин и Баклан уже подтягивали к борту узкие листы стали, а Марк и Андреич налаживали сварочный аппарат. Через минуту Костя зажег первую дугу, и сразу же вспыхнули голубые огни на электродах Марка и Думина. Помощник капитана улыбнулся:
— С такими не пропадем. Спасибо тебе, парторг.
Смайдов подошел к Марку, тронул его за плечо:
— Пойдем?
Марк снял защитную маску, сказал Байкину:
— Костя…
— Иди, Марк, — не глядя на Талалина, кивнул Костя. — Мы уж как-нибудь сами.
Он опять зажег дугу, но тут же отложил держатель в сторону, полез в карман и извлек оттуда фляжку.
— Возьми. Найдете — дашь им по паре глотков. Желаю вам удачи…
ГЛАВА VI
1
Когда Ваненга пел, казалось, что поет сама тундра. Мчатся по твердому насту олешки, воет пурга, хитрый песец караулит лемминга, по запорошенному следу ненец спешит к кулемке…
Ваненга пел с закрытыми глазами — иначе он не мог. Иначе он ничего не видел, а о том, чего человек тундры не видит, он не поет. Никогда. Песня ненца бесхитростна, как его жизнь. В ней может звучать и радость, может тягуче, как гнус, стонать горе, в песне ненца может быть все, кроме фальши. Потому что тундра — суровый край, в тундре и человек, и его песня должны быть честны…
Ваненга сидел на чугунной пушке причала лицом к реке, ледяной ветер бил ему в грудь, едкий куржак больно сек по щекам, а он пел. Глаза его были закрыты — он видел тундру.
«Ой-е, как давно не глотал я твой воздух, тундра! — пел Ваненга. — Сто раз, поди, длинная ночь опускалась на горы Бырранга с того дня, как ушел я от тебя, тундра.
Зачем я ушел, однако? Ветер знает об этом, пурга знает, олешки знают, потому что все я им говорил, олешкам. И еще Райтынэ знает, а больше никто. Может, однако, Саня Кердыш знает немножко, друг он мне, хороший человек Саня Кердыш… Матери сказал: „Надоела тундра. Надоела пурга. Надоели олешки…“ Неправду сказал. Нехорошо…»
Степан открыл глаза. Тундра исчезла. По застывшей реке бежала густая поземка. Невдалеке от причала поднимался залом. А ближе к тому берегу высилась стамуха — ледяная гора на мели. Будто айсберг в океане.
Мимо стамухи пронесся буер с двумя парусами: один — белый, другой — красный. Это Саня Кердыш. С утра на реке. И будет гонять до вечера. Каждый выходной уходит Саня на реку и всегда зовет Степана: «Пойдем. На буере — словно на быстрой яхте, дух захватывает!» Чудак Саня. Попробовал бы на нартах в тундре — вот там захватывает! В тундре-то!..
И опять поет Ваненга о том, что в его сердце. Чего не может забыть. Да и как забудешь такое, однако?..
Была у него девушка Райтынэ. Самая красивая девушка во всей тундре. Самая красивая девушка на свете… Ух, как любили друг друга! И обещали друг другу: будем жениться. Чтоб всегда вместе! Всю жизнь…
А потом приехал Вынукан. Молодой зоотехник из Архангельска. Ничего не скажешь — тоже красивый парень. Ученый. Говорит, в Москве был, космонавта Титова совсем близко видел. И еще говорит: маленько поработаю, потом — в институт. Или в академию. Стану большим доктором — вот как.
Ну, это ничего. В тундре ученых ненцев теперь немало, однако. Не удивишь. А Вынукан еще и стихи пишет. В архангельской газете, рассказывал, печатался. Хорошие стихи. Про тундру так говорит:
Раскинулась тундра широко,Пурга лишь бушует вдали,А горы Бырранга высоки,Как глянешь, так сердце болит…
Здорово, однако! Когда читал, Райтынэ даже розовой стала от удовольствия. И глаз с Вынукана не сводила. И все люди глаз с Вынукана не сводили. Кто-то, правда, сказал: «По радио похожее передавали. Про море…»
Зашипели на того человека: «То про море, а Вынукан про тундру, про горы Бырранга. Такого не передавали!» Райтынэ тоже кричала: «Такого не передавали!»
В тот вечер она надела самые красивые тобоки,[2] самое красивое платье. Даже перчатки на руки надела — тонкие, блестящие, таких в тундре не носят. И духами хорошими надушилась так — голова кружится…
Когда начали танцевать, Вынукан подошел к Райтынэ, спросил:
— Можно тебя пригласить?
Вместо Райтынэ ответил он, Степан:
— Нельзя пригласить.
— Почему нельзя? — спросил Вынукан.
Если бы Вынукан обиделся или разозлился, лучше было бы. А он улыбнулся. Как дурной. И все время смотрел не на Степана, а на Райтынэ. Будто Степана тут вовсе и не было.
— Нельзя пригласить, я сказал, — повторил Степан.
Вынукан засмеялся.
— В городе культурные люди так не делают. В городе обязательно говорят: «Пожалуйста».
— Если тебе больше нравится в городе — пожалуйста, возвращайся туда, — зло сказал Степан. — Тут и без тебя обойдутся. Идем отсюда, Райтынэ.
Но она не захотела уйти. Сказала:
— Мне здесь хорошо..
Степан ушел. А Райтынэ весь вечер танцевала с Вынуканом. И на другой вечер она танцевала с ним, и еще, и еще. А через два месяца совсем просто сказала Степану:
— Я люблю Вынукана. И он меня любит. Он хороший. Шибко хороший. Он пишет про меня стихи. Умные стихи. Хочешь, я почитаю?
— Не хочу, — ответил тогда Степан. — Стихи — тебе, ты и слушай. А мне не надо.
С тех пор Райтынэ будто прилипла к Вынукану. И сразу опустела тундра. Не так быстро стали бегать олешки. Не так красиво пела теперь пурга. Все стало не так. Раньше даже длинные ночи не пугали Ваненгу: плохо разве долго-долго сидеть рядом с Райтынэ и обо всем говорить? Неплохо, однако. А теперь длинная ночь — как тоска на сердце. Что делать? Выйдет Степан Ваненга из дому, пойдет подальше в тундру, остановится, слушает.
Воет ветер, воют голодные волки. Больше ничего нету. У-уй, тоска какая!.. Бежать хочется. От тундры бежать, от тоски, от себя. Матери так и сказал:
— Надоели олешки. Надоела тундра. Надоела пурга. Поеду в город.
И уехал.
Буер с белым и красным парусами снова промчался мимо стамухи, чуть не зацепив за край ледяной горы. Кердыша не было видно: поземка закрывала сани и человека, с берега казалось, что по воздуху летят одни паруса.
— Красиво! — сказал Ваненга. — Шибко красиво!..
Потом паруса закружились вокруг стамухи — вираж за виражом, один круче другого. Степан улыбнулся: упорный Саня! Другому, поди, надоело бы голову свою тренировать, а ему не надоедает. Дома крутит, в спортзале крутит, на буере крутит. Каждый день. «Сказал, что моряком буду — значит, буду!» — говорит Саня. Вот и крутит.
Степан опять начал тихонько напевать. И в это время услыхал:
— Поешь, Степан? — Кто-то положил руку на его плечо и переспросил: — Поешь про тундру?
Степан оглянулся. Сзади стояла Марина Санина, буфетчица из ресторана. Степан ее знал, ее многие знали в порту. Известно было Степану и то, что Марина часто бывает с Бесединым.
Разное говорили о ней. Одни — хорошее, другие — плохое. Сам Степан ничего не мог сказать. Откуда ему знать, как и чем живет она? Слышал Ваненга такую русскую поговорку: «Скажи мне, кто друг твой, и я скажу, кто ты». Умная поговорка. Однако Степан не совсем понимал: разве друзья обязательно должны быть оба плохими? Райтынэ была его другом. Хорошим другом. Она сделала очень плохо — забыла дружбу. А вот он этого не сделал бы. Значит, он не такой, как Райтынэ. И Марина Санина, может быть, не такая, как Беседин…
