Читаем без скачивания Марьяжник - Евгений Сухов

– Это был первый день нынешней зимой, когда князь отправился купаться в проруби?

– Да как же первый, барин? – то ли удивился, то ли оскорбился за своего покойного хозяина Прохор. – Он уж в этом году, почитай, раз пять нырял. Через день мы с ним ходили. Как лед на речке образовался, его сиятельство недельку выждало, для верности, значит, и прямиком туда. На речку. И всякий раз водочку с собой брали-с. Без этого никак. Без этого вмиг можно какую-нибудь хворь подхватить. Вот я с собой и брал завсегда. А тут, вишь, не хватило. Мне его сиятельство и говорят: «Сбегай-ка ты, Прохор, еще за одной». Ну, а мне чего? Коли приказывают? Я и побежал. А как вернулся, его сиятельства и нету нигде. Вещи лежат, где и сложены были, а самого не видно. Вот я и думаю: утонул, не иначе. Но до сих пор ищут…

– Так, может, не утонул все же? – поделился своим собственным предположением Михайлов и тут же пожалел о сказанном.

Глаза Прохора испуганно округлились.

– Да куды ж ему деться-то, барин? Не в духа же он бесплотного превратился, прости меня, господи, – при этом старик истово перекрестился.

– Ну, хорошо, хорошо, – с неудовольствием поморщившись, вынужден был сдаться дознаватель. – Оставим темные истории с исчезновением князя в стороне. Утонул так утонул. Тут уж ничего не попишешь. Расскажи-ка мне лучше, что делал его сиятельство до того, как в тот день отправился к проруби?

– А чего делали? Ничего такого и не делали. Обедали сначала, потом почивали, письма, помню, какие-то разбирали… В общем, все как обычно было, ничего такого.

– А что за письма?

– Этого я не видел, барин, – Прохор развел руками.

– А был у его сиятельства кто с визитами?

– Нету. В тот день не было никого.

– А накануне? – не отступал Михайлов.

Прохор пытался вспомнить что-то, затратил на это не менее двух-трех минут, в течение которых Егор откровенно маялся в ожидании, но тот так ничего и не вспомнил. Только покачал головой.

– Накануне, наверное, и были. Разве ж теперь упомнишь, барин.

– Ясно! – Михайлов уже собирался было захлопнуть блокнот, но решил напоследок попытать счастья еще в одном вопросе: – А скажи-ка мне, Прохор, не видел ли ты в последнее время в доме или поблизости от него невысокого смуглого человека в темном пальто и котелке, прихрамывающего на левую ногу.

На этот раз, как ни странно, Прохору не понадобилось ни секунды на раздумья.

– Был такой человек, – уверенно заявил он и очень подивился тому, когда собеседник едва не подпрыгнул от неожиданности. – Он к его светлости раза два, а то и три в последнее время захаживал. Солидный такой барин, как вы и описали его. При нем еще саквояж был.

– Малиновый?

– Точно, малиновый. Как есть, говорю.

Михайлов сделал быструю пометку в блокноте. Настроение его мгновенно переменилось. Выражение скуки и обреченности стерлось с лица, а вместо него появился самый настоящий азарт охотника.

– Так, может быть, этот господин и в день смерти у князя был? Как его звали, Прохор? Не припомнишь?

– Не-е, в день смерти не было, – протянул старик. – Я же вам говорил уже, барин. В день смерти у их сиятельства никого не было. А тот человек, о котором вы толкуете, до этого все захаживал. Только имя я его не припомню. Извиняйте, барин. Да и не слышал я имени его, если уж на то пошло. К чему мне оно? Я с ним чаи распивать не собирался. Пришел – ушел… Мое дело маленькое, барин.

Михайлов разочарованно захлопнул блокнот. В любом случае то, что он узнал, само по себе уже было немало. Человек в пальто, прихрамывающий на левую ногу, умудрился и тут засветиться. А значит, и здесь просматривалась несомненная связь с предыдущими несчастными случаями.

Егор поднялся на ноги. Его примеру мгновенно последовал и Прохор. Выжидательно уставился на гостя. Дескать, не будет ли еще каких вопросов. Но новых вопросов со стороны Михайлова не последовало. Он лишь пожелал побывать на том месте, где предположительно утонул князь Рушанский, и попросил Прохора сопроводить его к той самой злополучной проруби.

– Сей момент, барин. Я только тулупчик накину – и мигом.

Михайлов обождал его на улице. Быстро дошли до речки, от которой, как оказалось, до дома князя Рушанского рукой было подать, но покойный, как объяснил по дороге Прохор, все равно любил к проруби на санях подъезжать. В санях и одежду князь свою оставлял.

– Вот здесь это было, – возвестил старик, внезапно остановившись, и идущий позади него Михайлов с трудом избежал столкновения. – Вот прорубь, в которой их сиятельство купаться в последний раз изволили. А вот тут сани ихние стояли.

Михайлов склонился. Искать на покрытой льдом речке следы уже не имело смысла. Если таковые и были, то за минувшие сутки с лишним их давно уже снежком припорошило. Не осталось даже следов от саней князя Рушанского. Егор обернулся назад и приблизительно прикинул расстояние от этого места до дома князя. Дом Рушанского стоял немного на взгорке и был хорошо виден. Чуть левее небольшой подлесок, справа, но уже на более значительном расстоянии, частное поселение, деревенька… Если человек, прихрамывающий на левую ногу, приложил руку к смерти князя Рушанского, то действовать ему пришлось весьма быстро. В противном случае он непременно угодил бы в поле зрения Прохора.

– А когда князь тебя за водкой посылал, ты пешком отправился или на санях поехал?

– Знамо дело, пешком, – ответил Прохор. – Как бы я на санях-то, барин? Никак. На них ведь одёжа их сиятельства лежала. Я ведь давеча говорил вам.

– Ну да, ну да, – мрачно буркнул себе под нос Михайлов.

Данное обстоятельство с санями также упрощало задачу предполагаемого убийства. Однако делиться своими мыслями с Прохором Михайлов не стал.

Головацкий взял со стола газету, расправил ее, но уже через секунду скомкал и бросил на прежнее место. Коротко взглянул на часы. Половина первого. А от человека с родимым пятном по-прежнему не было никаких известий. Это настораживало Матвея Евграфовича. Либо человек с родимым пятном отказался от затеи помогать профессору, либо он решил сам расправиться с убийцей, одержимый своими политическими идеями и взглядами. В конце концов, если последнее предположение верно, он и сам мог быть уже мертв. В схватке этих двух людей Головацкий без малейших сомнений поставил бы на профессионального убийцу…

Время тянулось бесконечно долго. Больше всего на свете Матвей Евграфович ненавидел ожидание.

– Ты даже не притронулся к кофею, – подала голос с противоположного конца стола Ульяна Дмитриевна. – Он уже, наверное, остыл.

Головацкий ровным счетом никак не отреагировал на слова супруги. Вместо этого он пристально посмотрел на нее своим единственным глазом и спросил:

– Скажи-ка, душа моя. Ты ведь часто бываешь у Дроздовых. Верно?

Ульяна Дмитриевна удивленно вскинула брови:

– Случается. Мы весьма дружны с Ольгой Степановной. Ты же знаешь. Вместе воспитывались в пансионе, вместе…

– Да-да, – нетерпеливо перебил супругу Матвей Евграфович. – Я все это отлично помню. Меня интересует другое. До меня доходили некоторые слухи. Относительно той же Ольги Степановны.

– Какие слухи?

– Говорят, вроде бы она и все их семейство придерживаются вольнодумства. Или как это сейчас модно выражаться… свободных политических взглядов, что ли?

Головацкий уже не смотрел на жену. Взяв в руки чашку остывшего кофе, он бессмысленно крутил ее вокруг оси против часовой стрелки. Ульяна Дмитриевна, как завороженная, наблюдала за этими его действиями. Состояние Матвея Евграфовича и, главное, его вопросы заметно удивили и обеспокоили супругу.

– Да, до меня тоже доходили такие слухи, – призналась Ульяна Дмитриевна. – Но я предпочла не обращать на них внимания. Все это только досужие разговоры, Матвей.

– То есть ты хочешь сказать, дорогая, что в твоем присутствии ни Ольга Степановна, ни кто-либо другой из ее дома не затрагивали никаких политических тем в разговоре.

Ульяна Дмитриевна категорично покачала головой:

– При мне никто никогда не высказывался на этот счет.

– Понятно, понятно, – протянул Головацкий. Он все еще крутил в руках чашку, но пить, похоже, из нее не собирался. Черный дог профессора, вопреки своему обыкновению, расположился не у хозяйских ног, а поперек порога гостиной. Пес, как и жена Матвея Евграфовича, с интересом наблюдал за машинальными действиями Головацкого. – Да-с… А не могли бы вы сделать мне одолжение, душенька Ульяна Дмитриевна?

Матвей Евграфович редко обращался к жене на «вы» и по имени и отчеству. Это свидетельствовало о крайней степени его задумчивости. Подобное уже случалось прежде. Ульяна Дмитриевна отодвинула от себя блюдце. Ее рука слегка дрогнула, но Головацкий этого не заметил.

– Ну, разумеется, – сдержанно ответила она. – Что за одолжение?

– Съездите сегодня к Дроздовым и попытайтесь вызвать Ольгу Степановну на откровенный разговор.