Получив это ужасное известие, Гияс ад-дин укрылся за стенами города. Далее предоставим слово Арабшаху. «Он запер сам себя в крепости, думая, что таким образом станет недосягаем, но слабость была его советником, а недомыслие и глупость привели к краху». Город был осажден. Гияс ад-дин отчаянно пытался наладить оборону, но жители Герата, прослышав об жуткой участи Фусанджа и об избиении его гарнизона, совсем не желали сражаться с Тимуром. Он окружил периметр города и его пригородов, «как гнездо окружает камень в кольце, как гало окружает луну, как мухи окружают сахар», и не собирался ослаблять хватку до тех пор, пока не будут выполнены его требования. Татарский правитель был мастером психологической войны, он решил
122 соблазнить осажденных, дав им знать, что все, кто откажется драться против него, будет пощажен. Это предложение с огромным интересом встретили за крепостными стенами. Только немедленная капитуляция может спасти их имущество, рассуждали гератцы. Сопротивляться огромным силам Тимура бессмысленно, единственным результатом будет то, что город предадут огню и мечу. Подталкиваемый такими мыслями, а также видя, что татарские орды уже начали подкапывать стены, принц династии Картов решил сдаться. В сопровождении знатных жителей Герата он предложил сдать город, причем сделал это с унизительной публичной церемонией. «Тимур простил его и позаботился о нем, дал ему почетный пояс и подарил пояс, украшенный драгоценными камнями, а затем отпустил», — пишет Язди. Город заплатил большой выкуп за жизнь своих жителей.
Огромные сокровища Герата теперь принадлежали Тимуру. Он тщательно разработал систему изъятия этих богатств, которая должна была обеспечить минимальные потери. Вся операция производилась с соблюдением той жесткой дисциплины, которая была характерна для армий Тимура. Прежде всего были закрыты все ворота города, а некоторые даже просто завалены. Это должно было помешать солдатам начать грабеж раньше времени, а жителям — удрать со своим имуществом. После того как это было сделано, в город вошли палачи и сборщики налогов. Они обыскивали дома и вытаскивали все ценное, а если подозревали кого-либо в сокрытии денег, то тут же подвергали пытке. Впрочем, пытали и соседей, которые могли хоть что-то знать. Все отобранное имущество сносили на специальные сборные пункты, где амиры вели перепись и получали причитающуюся им долю. Лишь после того, как чиновники Тимура закончили реквизиции, воинам позволили начать грабеж города. Если же они начинали его раньше времени и были пойманы за этим, то таких торопыг сразу казнили. Подобно Чингис-хану Тимур предпочитал брать выкуп за город, но отнюдь не из жалости к невинным жертвам, а только из экономических соображений. Захват города штурмом неизбежно вел к грабежам и значительно сокращал долю самого завоевателя[36].
В случае с Гератом операция по переписи и конфискации ценностей прошла гладко, и сундуки самого богатого города Хорасана распахнулись настежь, открывая неисчислимые богатства. «Особенно примечательно то, что в этом городе оказались все виды сокровищ: серебряные монеты, нешлифованные драгоценные камни, богатая мебель, золотые короны, серебряная посуда, золотая и серебряная парча, диковинки всех видов. Воины по императорскому приказу вывезли все сокровища на верблюдах», — писал Язди. Огромные окованные железом Королевские ворота Герата— Дарвазая-Малик, украшенные резьбой и росписью, были сняты и увезены в Шахрисабз. Точно так же, как Тимур ранее сделал после взятия Ургенча, он поступил и здесь. Были собраны все ученые и ремесленники Герата — учителя, муллы, артисты и мастеровые — и отправлены в Самарканд. Это был второй организованный исход, который Тимур затеял, чтобы еще больше украсить и прославить свою столицу плодами их труда. Гияс ад-дин, потерпевший поражение принц, остался в своем дворце, но превратился в вассала Тимура. Не желая, чтобы впредь Герат мог оказать ему хоть какое-то сопротивление, Тимур приказал срыть городские стены
Герат сдался, не посмев даже пискнуть. Город, прославленный поэтами, разбогатевший на торговле, так легко вошел в состав его империи, что Тимур получил возможность остановиться и немного поразмыслить. Завоевав верность буйных племен улуса Джагатая, Тимур щедро вознаградил их добычей из разграбленного города, приобрел новый авторитет и расширил границы своих владений. Это было лишь начало долгого пути, который он наметил для себя. Еще не раз степные племена меняли свою верность и воинов на добычу, полученную во время похода. Объединив этих воинов, Тимур получал возможность брать новые земли своим мечом. Он предлагал простым воинам шанс обогатиться и отличиться, наиболее заслуженные получали повышение прямо на поле боя. Это совпадение интересов было краеугольным камнем, на котором Тимур и строил свои успехи. Герат дал и другие уроки. Если ты можешь добиться такого успеха за границами своих владений, причем даже не вступая в битву, какие новые сокровища потребуются, если воинам придется пройти через серьезные испытания? У Тимура было достаточно времени, чтобы размышлять об этом зимой, когда Амударья и Сырдарья покрылись льдом, а он со своей армией зазимовал на пастбищах вокруг Бухары.
Весна, когда можно было выступать в новый поход, принесет ответ. Наступление на запад уже началось и будет продолжаться. Герат не был отдельным случайным эпизодом. Немецкий историк Г.Р. Ремер писал: «Это была прелюдия к одной из величайших катастроф в истории Ирана».
* * *
Леса минаретов, который видел путешественник XIV века в Герате, больше нет. Со временем рушился то один, то другой, и сегодня остались только жалкие обломки. Издали сужающиеся башни минаретов, поднимающиеся над окруженной горами равниной, напоминают заводские трубы. По истечении шести веков они начали всерьез разрушаться, хотя все еще видны на фоне неба и высятся над облаком пыли, которое делает окрестности Герата весьма неприятным местом. Когда подъезжаешь ближе, то становится понятно, что это не трубы. Больше всего они походят на изъеденные артритом пальцы высохшего мертвого гиганта, торчащие прямо вверх, хотя руки лежат на земле.
Эти башни — практически все, что осталось от архитектурного сердца Герата. К югу от канала Инджил находятся остатки наиболее значительного памятника. Это комплекс Мусалла, состоящий из мечети и мавзолея, который строила с 1417 по 1437 год королева Гаудар-Шад, жена сына Тимура Шахруха. Ее имя означало «Радостная жемчужина», что очень подходило и творению королевы, представлявшему собой вершину архитектурного искусства эпохи Тимура, сверкающий сплав формы и цвета, который служит прославлению Аллаха и его грозных слуг на земле. Четыре минарета, элегантные колонны из бирюзы высотой более 100 футов, сияющие подобно ярким маякам, отмечающим углы мусаллы, или церкви королевы, украшенной гроздью маленьких минаретов, стоящих рядом. Здесь также находится первая большая кафедральная мечеть, строение, в котором органически сочетаются огромные размеры и изящные пропорции, обильно украшенная фресками и арабесками. Особенно контрастно на фоне тусклой, унылой пустыни смотрятся сверкающие глазурованные кирпичи стен. Четыре главных минарета связаны четырьмя галереями, или Иванами, выходящими на центральный дворик. Крупные куфические надписи идут по мраморным плиткам вокруг десятиугольного основания каждого минарета. Когда глаз поднимается к небу, сверкающие ромбы синего цвета и янтарные лепестки очерчивают белый фаянс. В этих засушливых землях переливающаяся синева сразу напоминает о воде и уважении к небесам. Сегодня заброшенные минареты сохранили только осколки своей полированной брони. Среди искалеченных войнами развалин города приходится специально подстегивать свое воображение, чтобы оно совершило гигантский прыжок, иначе невозможно представить себе памятник во всем его былом великолепии.
Именно в Герате и Самарканде Тимур оставил потомству свое самое замечательное и долговечное культурное наследие. Так как Хорасан испытывал нехватку дерева и строительного камня, большинство зданий было выстроено из обожженного кирпича. Это сильно ограничивало возможности изготовления скульптур, но позволяло делать сверкающее покрытие или обшивку из цветных плиток, чтобы оживить прокаленные солнцем поверхности. На мечети для пятничных молитв Масджид-и-Джами была выложена роскошная сине-белая мозаика, причем с таким искусством, что снаружи не был виден ни один кирпич. Это было просто удивительно для здания таких размеров. Когда Роберт Байрон, наиболее беспристрастный и не склонный к восторгам из писателей-путешественников, увидел ее вблизи, то назвал «самым прекрасным образцом использования цвета в архитектуре, когда-либо созданным человеком во славу бога и свою собственную». Наверное, это гипербола, но это написал человек, у которого Рембрандт оставил «непреходящее чувство разочарования» и который неуважительно заметил, что пьесы Шекспира — это «именно то, что я ожидал бы от бакалейщика, взявшегося за перо»[37].
