словно рассвирепевший хищник, острыми когтями раздирая его живот.
Тёплая струйка засочилась по его виску, и, машинально прижав руку к щеке, Ниов с удивлением увидел алые пятна на кончиках пальцев. Резанув по грудине, хищный вопль заставил его согнуться пополам. Не понимая, что он делает, Ниов кинулся обратно к ярко пылавшим прядям и, как был, босыми ногами принялся топать вздымавшиеся огненным факелом остатки волос.
Стопы тут же обожгло невыносимой болью, но вопль стал затихать и, когда Ниов доплясал на тлевших кудрях, внезапно замер.
Выжатый до дна, Ниов повалился на колени, хватаясь пальцами за обгоревшие пятки.
— Скинуть их в воду, да и дело с концом, — пронеслось в измученном мозгу, и, протянув руку, чтобы зашвырнуть ненавистные космы в реку, он вздрогнул.
Длинная прядь раскинулась по траве уже знакомым ему жемчужным серпантином. Не веря своим глазам, Ниов схватил кудри и поднёс их к лицу, но, сколько бы он ни обшаривал каждый отрезок гладкой поверхности, нигде не мог различить и следа обгоревших волос. Сантиметр за сантиметром пропуская гладко скользящие локоны сквозь пальцы, он ещё раз дотошно проверил их до самых кончиков и оторопел. Волосы были целые.
Будто свежесрезанная, прядь нахально отливала ему в лицо равномерным перламутровым свечением, и, перекрестившись от такой чертовщины, он быстро смотал её в тугой клубок и сунул в карман. Не решаясь больше уничтожать колдовские космы, он вздумал отнести их бабке Зинаиде, местной повитухе, слывшей у сельских девиц знатной ворожеей.
Каждое воскресенье она появлялась на ярмарочной поляне, глухо постукивая истёршейся клюкой, и, волоча по траве громадную заросшую рыжим мхом древнюю корзину, ковыляла к торговым рядам. Устраиваясь особняком чуть поодаль, она раскладывала полукругом перетянутые бечёвкой коренья, пучки трав и серые холщовые мешочки, полные целебных смесей: от глотошной, от живота, от озноба.
Чуть приоткрыв подслеповатые глаза, бабка Зинаида безошибочно определяла недуг, и имевшие нужду селяне привычно выменивали разложенные лечебные сборы на сахар, муку и вяленую рыбу. После того, как поток страждущих иссякал, деревенские Маньки, разодетые по случаю в лучшие свои расписные сарафаны, бочком несмело прокрадывались вплотную к ворожее и, стыдливо пряча глаза, шептали в тугое ухо свои девичьи страдания. Сгорбившись над костяной чашей, старуха кидала туда травы и сушеные ягоды, щедро приправляя щепотками соли и пепла, вполголоса бормотала над ними какой-то заговор и стёсанной каменной ступкой истирала в порошок. Осчастливленные чародейским снадобьем, Маньки торопливо ускользали прочь в ярмарочные ряды, пряча за пазуху бумажные свёртки с толчёными сухоцветами и украдкой оборачиваясь в боязни, как бы кто из знакомых не увидал и не понёс по соседям.
Если к кому и наведаться за советом, что ему делать с колдовской прядью, то только к ней. Авось, сподобит какой-нибудь отравой, да он уж на всё готов, лишь бы извести проклятые кудри да стереть речную ведьму из памяти как дурной сон.
А пока Ниов как можно туже скрутил чародейские локоны и сунул навевающий жуть комок в небольшой железный амулет в виде наконечника стрелы, выкованный отцом аккурат к его рождению по настоянию матери, которая заботливо сыпала туда щепотку соли от сглаза и злых чар.
Глава 5. Колодец
Голову нещадно пекло. Солоноватые капли ручьями скатывались с висков, и Ниову казалось, что он весь купается в тошнотворном облаке тёплого пота. Отпыхиваясь, Ниов вытер взмыленный лоб насквозь отсыревшим рукавом рубахи. Июльский зной парил в небе, безжалостно прожигая тонкую ткань насквозь, и Ниову почудилось, что его взмокшая шея горит огнём. Пропитанный сладким ароматом лесной клубники, воздух вокруг обволакивал его удушливым покрывалом, с упоением проникающим в ноздри. Даже причудливая сень вековечных дубов, шатром раскинувших ветви над головой, не приносила долгожданной прохлады.
Спасаясь от изнуряющего солнцепёка, бившего в самое темя, Ниов свернул с тропы и стал пробираться меж толстыми коричневыми стволами нелепо щетинившихся иссохшей корой исполинских деревьев. Через час ему уже предстояло открывать лавку, а путь был неблизкий. Отправившийся с самого утра Гордей, вероятно, успел проскочить по холодку, а Ниову, на полпути вспомнившему об оставленных в сарае подковах, пришлось возвращаться. Толстая отполированная дуга плетёной корзины оттягивала плечо, и, кляня свою рассеянность, Ниов с размаху переложил её в другую руку.
Мастерски выкованные отцом подковы слыли по всем окрестным сёлам самыми прочными и на ярмарке обычно разлетались ещё до обеда. Ходивший у отца в подмастерьях Ниов всё пытался выведать его секрет и повторить такой успех. Одну за другой он выдавал россыпь подковок: побольше и поменьше, поуже и скруглённую, но всё было не то, а отец только усмехался себе в усы, отказываясь выдавать свою тайну, а потом за час производил такую подкову, что могла отходить и полста лет. И когда Ниов уязвлённо швырял молот под стол, отец лишь сурово поджимал рот и, насупив брови, внушительно чеканил:
— Плох тот мастер, у которого инструмент не в почёте.
Думая об отце, Ниов передёрнул плечами и раздражённо фыркнул. Ему хорошо говорить. Вверив сыну все базарные дела, он удалялся с местными мужиками в трактир и до самого заката, пока не утихал торговый гул, круг за кругом опрокидывал стакан, выслушивая последние сельские сплетни да пересуды, бросив Ниова весь день торчать у лотка, изнывая на испепеляющей жаре.
Вообще-то Ниов любил ярмарки. Ему нравился весёлый гам, разноголосое перекликивание и пёстрый калейдоскоп балаганных шатров. Однако сегодняшний день сулил мало приятного, и, со злости наподдав коленом болтающуюся под ногами корзину, Ниов ускорил шаг.
Он знал эти места и мог самой безлунной ночью наощупь найти дорогу меж густо разросшихся дубов. Отсюда до ярмарки напрямки нужно было продираться через чащобу, но Ниов ходко устремился вперёд, ловко перепрыгивая через поваленные трухлявые стволы и пригибаясь пониже, чтобы, не сбавляя темпа, проскочить по туннелю меж низко нависавших сучьев, уныло шелестевших на ветру. Ступать по лесной подстилке было приятно, и, замечая, что земля пошла под уклон, Ниов прибавил ходу и чуть не вприпрыжку стал отмахивать под горку версту за верстой. Бойкие лесные пташки довольно щебетали в резной листве, а раскинувшиеся узловатые стволы радовали глаз пушистой зелёной шапкой. По пути Ниов спугнул пару белок, с туго набитыми щеками ловко метнувшихся вверх к безопасному дуплу.
Совсем скоро лес поредел, и он вышел к колодцу. Одинокий дом на окраине села принадлежал местному попу. Покосившаяся крыша наползала на два маленьких притулившихся у самой земли оконца, а ставни настолько рассохлись, что под малейшими порывами ветра издавали протяжный заунывный скрип.
Наполовину заросший мхом колодец был излюбленным местом сельской детворы,
