Читаем без скачивания День рождения ведьмы - Кирилл Кащеев

Вокруг была тьма: вечная, безжалостная, холодная. Вокруг были стены — и сверху, и снизу, — они стискивали со всех сторон. Тяжкая, как камень, земля давила неподвижную, давно забывшую сладость воздуха грудь. Песок запорошил очи, и одиночество, непреодолимое, неистребимое, одиночество, которое будет всегда, и забвение, и пустота, и никого и ничего навеки… И только вдалеке яростно грохотала струна, наполненная настоящей, живой кровью… И надо было бежать, мчаться, лететь за этой струной и, если осилишь, если добежишь, то все наполнится смыслом, и солнечные лучи пронзят землю, и зажурчит вода, и затрепещет, поднимаясь из твоих рук, нежно-зеленый росток.

Красная, красная кровь —Через час уже просто земля,Через два на ней цветы и трава,Через три она снова жива…

— пела толстая ведьма, терзая древние гусли рваным гитарным ритмом старой песни Виктора Цоя.

Замершая посреди кладбища черноволосая девчонка раскинула руки — черными лебедиными крыльями взлетели рукава — и ударила каблуками, вплетая ритм в мелодию.

— Тук-тук… тук-тук…

Пальцы Стеллы, теперь вовсе не казавшиеся толстыми и неуклюжими, метались над струнами. Ритм ускорился, и чаще забила каблуками стоящая посреди кладбища молодая ведьма. Она еще не двигалась, лишь чуть приподнималась на носки, а звонкие каблучки со стальными набойками вели перезвон со струнами — так-таки-таки-так! — и покачивались в такт струйчатые рукава.

Скачущий по могилам Стеллин зять безнадежно взвыл — ноги его подгибались, горячий пот слепил глаза, а спину леденило дыхание неутомимых мертвецов. Толстый удавленник сорвал с себя веревку, подхватил череп девицы Анфисы, вложил в петлю, как в пращу, крутанул… Неистово хохочущий череп пронесся сквозь тьму ночи, ударил несчастного мужика в спину и впился зубами ему в рубаху. С отчаянным, безнадежным криком мужик рухнул на гравий дорожки, скорчился, прикрывая руками шею, точно мог защититься от безжалостных зубов… Торжествующе ухающие мертвяки навалились на него…

Пронзительный, аж в зубы ввинчивающийся, разбойничий свист заставил задрожать воздух. Ритм ударов Иркиных каблуков рассыпался безумным стокатто, и струны сошли с ума в ответ. Взвихрив рукава и не переставая бить бешеную дробь каблуками, Ирка понеслась по кладбищу. Кто б сторонний увидел пляшущую на могилах ведьму, сказал бы — кощунство. А Ирка ему б ответила, что кощунит как раз Стелла, выпевая древние и новые кощуны — прославление и плач по умершим. А что делает сама Ирка — это «пляска на гробках». Но на самом деле Ирка, конечно, не собиралась ничего объяснять. Она б и не заметила, появись на кладбище посторонний — она плясала. По старому кладбищу неистовым вихрем носилась древняя, как эта земля, свистопляска.

Трам-тара-рам-там! — отрывистая дробь на могильной плите… и рукава легкого шелка режут воздух, будто казацкие сабли. Трам-трам! — прыжок на соседнее надгробье и снова отчаянный, выдирающий душу посвист. И нет разницы между верхом и низом, землей и небом — Ирка взлетела на обелиск, сохраняя равновесие, выдала новую дробь и хищной птицей метнулась к замершим, будто окаменевшим мертвецам.

Свист, свист, дробь каблуков, шелковый водоворот, стон готовых лопнуть струн. Ирка ворвалась в толпу мертвецов — ее рукава точно разметали обитателей кладбища. Покойники подались назад от кружащейся между ними ведьмы. Ирка вертелась на каблуке, а рукава неслись за ней, выписывая почти ровный круг. Опали… Звоном столкнувшихся мечей ударили друг об друга кованые нарукавья.

— Стук! Стук-стук-стук! — новые удары вплелись в отбиваемый каблуками ведьмы ритм. Драгунский майор отстукивал его своей саблей. Щелк-щелк-щелк — затрещала костяшками пальцев майорша. Цок-цок-цок — сам собой запрыгал по могильным плитам зонтик девицы Анфисы. Ирка взметнула рукава… и поплыла по кладбищу, а за ней потянулись покойники. По старому кладбищу кружило мертвецкое коло, пляска мертвецов.

Мгновение земля еще сопротивлялась шагам тех, кто давно стал ее частью. Она еще обиженно кряхтела и бурчала, жаловалась. Наигрываемая Стеллой мелодия стала мягкой и нежной, просящей, каблуки Ирки больше не отбивали дробь, и лишь плыли по воздуху струйчатые, как мягкий весенний дождь, рукава. И дождь хлынул — еще слабенький, робкий, он отстучал свою собственную дробь по граниту обелисков… и земля не выдержала. Длинные трещины побежали и по серому гравию, и по граниту, и по старой, высохшей глине. Чпок! Чпок! Трещины лопались, взрывались, будто тысячи тысяч молодых древесных почек… Из разломов, обнажающих черную, роскошную, пышную, как каравай, землю, выметывались толстые зеленые побеги. Изумрудное свечение залило старое кладбище, а побеги все лезли и лезли, оплетали обелиски, узорчатыми гобеленами затягивали стены старой церкви. Беззвучно, точно боясь напугать землю звуками грома, золотистая молния пронзила темное небо от края до края. И на зеленых побегах начали раскрываться цветы: белые, красные, желтые, нежные сиреневые гроздья и ярко-малиновые соцветия.

Мертвецы остановились. Их силуэты дрожали и расплывались, и глядящая сквозь прорези древней маски Ирка видела не скелеты и разложившуюся плоть. Кинув пальцы к козырьку кивера, отдал ей честь усатый драгунский майор и в пояс поклонился осанистый, краснощекий купчина. Задумчиво и нежно улыбнулась тургеневская барышня в платье белого шелка — у виска ее трепетал выбившийся из прически локон. Усталый, много повидавший комиссар в кожанке и безусый поручик в новеньком, парадном мундире стояли плечом к плечу. А потом ушедшие снова… ушли. Растворились, впитались в землю струями дождя.

Ступая медленно и устало, Ирка добрела до скорчившегося на гравиевой дорожке живого и легонько ткнула его носком ботинка. Стеллин зять судорожно дернулся, сдвинул прикрывающую голову ладонь и завороженно уставился в глядящие на него сквозь прорези древней маски зеленые глаза.

— Посмотрел на ведьму? — задушевно спросила склонившаяся над ним Ирка.

Мужик всхлипнул и дернул головой.

— Теперь вали отсюда, — устало предложила ему Ирка.

Еще миг мужик пялился на нее остановившимся взглядом… Потом вскочил и, спотыкаясь на перехлестнувших через дорогу побегах, рванул к воротам. Задумчивая Стелла так и сидела на могильном камне — толстый, усыпанный нежными соцветиями побег лежал у нее на коленях, прямо поперек гуслей, и она поглаживала его, как пригревшегося щенка. На губах старой ведьмы играла мечтательная улыбка.

Ирка сдвинула древнюю маску на лоб, облегченно вздохнула и обеими руками обняла вьющиеся вдоль стены старой церкви пышные виноградные плети, зарылась в терпкую молодую листву. Запах цветов кружил голову.

— Иногда я так люблю быть ведьмой! — прямо в трепещущий у губ листок прошептала она.

На плечо ей легла рука.

— Да-да, Стелла, сейчас пойдем, — пробормотала она, стремясь хоть на миг, хоть на полсекундочки продлить это блаженное состояние. Она повернула голову, потершись о листву щекой… лежащая на ее плече рука была черной. Черной, скрученной, как крабовая клешня… обугленной, как головешка.

Ирка медленно обернулась. Напротив нее стоял человек. Молод он был или стар, она сказать не могла — его лицо было целиком, начисто сожжено. Сквозь прогоревшую насквозь щеку виднелся спекшийся язык. Мертвые неподвижные глаза пристально глядели на Ирку.

— Ты… Ты почему не ушел? Потерялся? — Ирка растерянно огляделась, точно рассчитывала увидеть сквозь землю в какой могилке недоставало обитателя. — Ты кто?

Почерневшие губы растянула жуткая усмешка, спекшийся язык судорожно дернулся в обожженной глотке, и сухой, как наждак, голос проскрежетал:

— Я — твой букет!

Глава 8 Мертвые кусаются

— Как-то ты мало похож на цветочек! — пробормотала Ирка, искоса поглядывая на распустившиеся вокруг цветы, точно хотела сличить. На самом деле она просто не могла смотреть в лицо пришельца. Этой ночью она уже навидалась покойников всяких: полуразложившихся, ссохшихся до состояния мумии, голые скелеты и просто сгустки остаточной энергии, в просторечии именуемые духами. И все они оказались очень порядочными ребятами, если, конечно, дать им, что просят, а не требовать работать «за так», даже без элементарного спасибо. А этот вот был очень страшный. И дело не в том даже, что человек, выглядящий как угли для шашлыка, — это страшно. Даже для ведьмы. Особенно для ведьмы, отчетливо понимающей, какую чудовищную смерть принял несчастный. Хуже всего была обморочная слабость, странное ощущение, что вот этот конкретный мертвяк имеет право по-хозяйски держать ее за плечо. Даже отвести взгляд от его неподвижных мертвых глаз было чрезмерным усилием.

— Я — не цветочек, — так же глухо скрипнул покойник. — Я — букет. Для девушки. Ты — девушка?