Но Адольф Гитлер ничего этого не видел или не желал видеть, чтобы, быть может, не лишаться пресловутого «вдохновения». В последние годы войны он редко покидал свою ставку близ Растенбурга в Восточной Пруссии, сооруженную среди великолепных зеленых лугов, дремучих лесов и прозрачных озер. Царивший здесь покой и красота казались нереальными на фоне бушующей повсюду в Европе войны с ее жестокостями и кровью. И Гитлер воспринимал войну как некий меняющийся набор цифр, голубых и красных линий на штабных картах. Он ни разу не выразил желания посмотреть какой-нибудь документальный фильм, показывающий истинные масштабы разрушений от массированных бомбежек, который помог бы ему составить хотя бы приблизительное представление о реальностях войны. Что мог Гитлер знать о подлинных мучениях своего народа? Его ближайшие сподвижники из партийной и правительственной верхушки всеми силами старались скрывать от него неприятности любого рода, чтобы не разрушать его роковые для страны иллюзии. И невозможно сказать, поступали ли они таким образом по слабости характера, из трусости и страха перед фюрером или же из-за отсутствия мужества честно признаться в собственных ошибках. Однажды Гитлер назвал Черчилля «военным идиотом». Но в то время как Черчилль карабкался по грудам кирпича разрушенных лондонских кварталов, воодушевляя убитых горем людей, навещал солдат в окопах, дымя сигарой и помахивая тросточкой, Гитлер прятался в дебрях Восточной Пруссии за спинами бесчисленных тяжеловооруженных охранников, ни разу не появился вблизи фронта или среди гражданского населения пострадавших от авианалетов городов. Только однажды ему довелось мельком увидеть масштабы разрушений в Берлине. Случилось это в ноябре 1944 г., когда он, покинув «Волчье логово» возле Растенбурга, отправился на специальном поезде в Бад-Нойхейм. Проезжая пригороды Берлина, он был поражен картинами тотального опустошения. По словам Гитлера, обращенным к сопровождавшим его лицам, он никак не думал, что последствия бомбежек могут быть столь пагубными. Между тем он всегда находил время для мелких дел и второстепенных занятий. Государственные дела и проблемы военной стратегии, от которых порой зависели жизнь или смерть тысяч сограждан, откладывались в сторону, если вдруг возникал, например, вопрос, касающийся учреждения новой воинской медали. Так, в последних, числах марта 1945 г., когда положение на фронтах серьезно осложнилось, Гитлер приказал доставить ему с предприятий эскизы новой боевой награды. Он мог часами размышлять над своими фантастическими проектами реконструкции Берлина и других немецких городов. Кто-то может утверждать, что подобное времяпровождение помогало фюреру расслабляться и отдыхать и что Рузвельт отвлекался, рассматривая свою коллекцию почтовых марок. Не спорю, это верно, но у «идиотов» Черчилля и Рузвельта хватало ума предоставлять решать вопросы ведения войны своим генералам.
Гитлер же считал себя и верховным правителем, и главнокомандующим. Вместе с тем он никому еще не позволял совмещать политическую деятельность с руководством военными операциями. Тем не менее в начале 1945 г., видя, как экономическая и военная ситуации неуклонно ухудшаются, Гудериан счел своим долгом все же вмешаться в политику. Вечером 23 января его посетил посланник доктор Барандон, чтобы официально представиться в качестве нового чиновника связи между имперским министерством иностранных дел и начальником Генерального штаба сухопутных войск. Уже в свой первый визит Барандон услышал от Гудериана правдивое изложение причин крушения Восточного фронта с переходом русских 12 января в широкое наступление — откровенный рассказ о катастрофе, по масштабам сравнимой разве только с развалом германских вооруженных сил в октябре 1918 г. В заключение Гудериан потребовал от министерства иностранных дел не откладывая начать переговоры с воюющими западными государствами о перемирии.
Уже той же ночью Барандон передал содержание разговора с Гудерианом рейхсминистру иностранных дел Риббентропу. Но эта частная инициатива не нашла отклика в кабинетах почтенного ведомства. Руководство министерства не было готово поставить перед Гитлером вопрос о заключении между воюющими сторонами временного перемирия, не говоря уже о полной и безоговорочной капитуляции перед западными державами. Через два дня Гудериан вновь обратился в это министерство, еще настойчивее требуя немедленно без посредников и напрямую начать переговоры о перемирии с западными союзниками. И опять безрезультатно.
О содержании разговоров между Гудерианом и министерством иностранных дел Гитлеру стало известно в тот же день из докладной записки посла Вальтера Хевеля, постоянного представителя этого министерства в ставке фюрера. На состоявшемся вечером очередном рабочем совещании Гитлер в резкой форме напомнил о своем приказе № 1, изданном в 1939 г. перед началом войны, строго-настрого запрещающем кому бы то ни было передавать любую информацию, относящуюся к сфере его служебной деятельности, представителям Другого ведомства. Затем Гитлер подчеркнуто добавил: «Если начальник Генерального штаба информирует сотрудников министерства иностранных дел о ситуации на востоке с целью заручиться их поддержкой идеи перемирия, то он тем самым совершает государственную измену».
Позднее Гудериан неоднократно пытался вмешаться в решение политических вопросов, надеясь все-таки убедить руководство Третьего рейха принять его предложение о немедленном перемирии с Западом. В середине марта 1945 г. Гудериан из передачи радиостанции нейтрального государства узнал о поисках путей к достижению мира, предпринимаемых неким доктором Хессе в Стокгольме. И снова посредником между Гудерианом и министерством иностранных дел выступил доктор Барандон. Но и на этот раз из разговора на Вильгельмштрассе, на который я сопровождал генерал-полковника, ничего не вышло.
Как поняли наконец Гудериан и Барандон, добиваться перемирия, рассчитывая на содействие внешнеполитического ведомства, не имело смысла; по-видимому, на данном этапе войны нужно было искать другие подходы. Кроме того, по мере затягивания военных действий, прежде всего на востоке, дипломаты утрачивали свое влияние на фюрера и уже не пользовались у него прежним авторитетом. Особенно ярко это нашло свое выражение в политическом завещании Гитлера.
Гудериан по-прежнему не отступал, но теперь он уже старался действовать через Гиммлера и Геринга. На другой день после неудачного похода на Вильгельмштрассе он отправился в Пренцлау, в штаб группы армий «Висла», которой командовал Гиммлер, чтобы убедить его подать прошение об отставке с этой должности. Гиммлер, судя по всему, откликнулся на просьбу Гудериана с радостью, вероятно, потому, что, во-первых, правильно оценивал свои способности в качестве командующего мощной боевой группировкой, а во-вторых, потому, что таким путем обретал прежнюю свободу действий. Его заменил генерал-полковник Хейнрици, до того командовавший армией в Словакии. На этой встрече в Пренцлау Гудериан говорил с Гиммлером и о необходимости быстрейшего заключения перемирия. Вскоре после этого разговора, 21 марта, оба вновь встретились в имперской канцелярии, и Гудериан буквально умолял Гиммлера срочно уделить внимание проблеме. Соглашаясь с доводами начальника Генерального штаба, Гиммлер наотрез отказался поддержать его у фюрера, так как, не без основания, опасался, что Гитлер прикажет его расстрелять, если он только осмелится заикнуться о подобном предложении.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
