Читаем без скачивания Все золото Колымы - Юрий Ребров

Ну, вот теперь все в порядке — Юрий Самойлович, как ему и полагается, стал маленьким-маленьким, но военное искусство требует непременно предоставлять противнику возможность отступления. Иначе сопротивление будет, что называется, до последней капли крови.

— Вижу, ситуация вам ясна, проверим готовность к чистосердечному признанию. Интересует такая тема: Николай Федорович Ильин в вашей жизни...

Филонов становится еще меньше. Подобно хамелеону, он каждую минуту меняет окраску: то краснеет, то багровеет, то приобретает какой-то лягушачье-зеленый цвет. Если бы он только подозревал, что мы почти на равных и что наша беседа напоминает детскую игру «холодно-жарко». Условия очень простые: я должен догадаться, что в словах Филонова правда, что — полуправда, что — чистая ложь. В свою очередь, он тоже пытается по моей реакции сориентироваться в своих показаниях. Филонов, подобно игроку плохой футбольной команды, откровенно тянул время, стараясь выиграть каждую минуту, будто на нашу беседу отведено всего девяносто минут.

— А какие у меня могут быть дела с Ильиным? По сравнению с ним мы все нищие. У него коллекция... Если продавать — правнукам на жизнь хватит, — Юрий Самойлович даже глаза мечтательно прищурил. На секунду он забыл и о неприятностях, нависших над его особой. Приходится его возвращать к прозе жизни.

— Юрий Самойлович, что-то не клеится разговор. О коллекции Ильина нам известно...

— А что рассказывать? Кое-что перепадало, как говорится, с барского стола. Однажды семь блоков Васнецова мне продал. В то время нового каталога еще не было, реализовали материал по полтора-два прейскуранта. Так он мне, стервец, продал товар за один и восемьдесят пять прейскуранта. За такую цену я только из уважения блоки взял. Чтобы свои пятнадцать процентов иметь, я целый месяц в Измайловский парк на базар ходил. А тут еще беда — каталог вышел, сразу снижение цены. Наколол, одним словом, меня Николай Федорович на сотню... Царство ему небесное...

Похоже, это проклятое дело вмешалось и в мою личную жизнь. Вчера из-за него поссорился с Надей и не исключено, что недели две семейные отношения будут развиваться в немом варианте. Угрозу «я с тобой не разговариваю» (вариант: «нам не о чем говорить») Надя приводила в исполнение всего два раза. Это у нее высшая мера наказания. Но в тех случаях я, по крайней мере, не чувствовал себя виноватым. Ну, срочно вызвали на происшествие, не смог дозвониться, в результате Надя простояла возле кинотеатра «Форум» полчаса и познакомилась с кинофильмом «Москва слезам не верит» в одиночку. Теперь ситуация посложнее. Впервые в жизни какой-то курсант в благодарность за десяток внеплановых занятий испанским языком — Надя преподавала работникам иновещания на радио — преподнес ей два билета на остродефицитный спектакль «Юнона и Авось» (увидев название этой пьесы, я теперь вздрагиваю и на глазах седею). Она готовилась к культпоходу целую неделю, проверяла, не совпадает ли он с моим дежурством. Все было сотню раз обговорено, а в день спектакля я просто забыл про него и просидел весь вечер на скамейке Гоголевского бульвара, размышляя над делом Ильина. И добро было бы дело, а то ведь — одни миражи. Самое простое — закрыть его и все: свидетели подтверждают, что ничего не похищено, ничего не поломано из имущества покойного, ни у кого из наследников никаких претензий. Что же мне мешало? Я пытался сформулировать все причины, не позволявшие это сделать. Я сидел, и в голове моей прокручивались, словно на магнитофонной ленте, фразы из бесед с друзьями, родственниками и знакомыми Ильина. Фразы выскакивали из черноты памяти крошечными чертиками и вопросительными знаками маячили передо мной, помахивая куцыми хвостиками, будто плюшевые эрдели.

Ильин-младший: «Николай Федорович был постоянным и последовательным человеком во всем. Он считал, что мода в филателии, как в одежде, приходит, уходит и снова возвращается...»

Участковый инспектор Леван Енукашвили: «...В шестьдесят третьей, понимаешь, гражданина Самохвалова за нарушение паспортного режима привлекали... Между прочим, очень «Кавказ» уважал...»

Семен Николаевич Майоров: «...Николай Федорович говорил о новой покупке. У какого-то знаменитого филателиста купил за бешеные деньги...»

Агаев: «...Был покойный Николай Федорович человеком весьма честолюбивым...»

Полуектов: «...Для него с самого начала главным был азарт... Сколько у него чужих коллекций в закромах осело...»

Филонов: «У него коллекция... Если продавать — правнукам на всю жизнь хватит...»

Я слушал голоса и удивлялся: будто о разных людях они мне рассказывали. Словно из детских кубиков составлялся портрет подлинного Николая Федоровича Ильина. И уже не был он тихоньким, увлеченным болезненной страстью затворником, наподобие летописца Пимена. Какие же еще кубики готовит мне расследование?

А в Магадане мои бывшие сослуживцы, наверное, высадились десантом в долине горной речушки Ланковой и встречают в скрадках зорьки. Конечно, Коля Столяров по традиции подстрелил гуся первым, а Сергей Ромашов уже всем надоел жалобами на свою «ижевку». Эх, бросить бы все и слетать хотя бы на недельку к друзьям, встретить утреннюю зорьку на берегу озерка-блюдца, когда вся тундра кричит птичьими голосами!

В таких размышлениях и ностальгической грусти прошел этот злополучный вечер, и не предвидел я то, что должен был предвидеть, — большие семейные неприятности. И уж совсем не мог догадаться, какой сюрприз мне подготовил Николай Ушаков.

Рано утром он встретил меня возле кабинета, словно и не уходил накануне домой. Вид у меня после объяснения с Надей был далеко не цветущий, но Коля не удосужился проанализировать мою внешность. Даже не поздоровавшись и глядя в сторону, он выпалил залпом:

— Имею сообщить любопытную новость, капитан: отпечатки пальчиков на кране в ванной комнате идентичны отпечаткам рецидивиста Хряпунова Николая Семеновича, он же Храмов Виктор Николаевич. Кличка — Сибиряк... Четыре судимости... В настоящее время находится в розыске. Сбежал из мест заключения в апреле прошлого года. Его ищут по всему Союзу, а он в опечатанной квартире распивает «Кавказ» за успехи и процветание доблестной милиции! Потом совершает утренний туалет и отправляется по делам за хлебом насущным! Для рецидивиста, находящегося в розыске, роскошная жизнь. Тебе не кажется, капитан?

Теперь о прекращении дела не могло быть и речи. Веселые загадочки подбрасывает с того света Николай Федорович Ильин. Сдастся, он слишком высокого мнения о моих умственных способностях. Мне еще сильнее захотелось в Магадан, поохотиться на простодушных гусей-гуменников, не имеющих, как известно, отпечатков пальцев и далеких от всяческих криминалистических хитростей. А может, сказывается возраст? Недавно на торжественном вечере в честь Дня милиции меня назвали в числе ветеранов наших славных рядов. Слово «ветеран» — не однозначное. Неплохо, что молодежь взирает на тебя снизу вверх, но с другой стороны, чего хорошего, когда тебя при всем честном народе называют стариком. Правда, в вежливой форме, но что это меняет? Нет, наверное, недаром нам и пенсия положена не по возрасту, а по стажу пребывания на службе. Только что-то не припомню я сыщика, ушедшего на пенсию раньше нормального общесоюзного пенсионного возраста. Посмотрите на Ивана Петровича Бондаря. Пора борьбы с бандитами у него давно позади, и охает он непритворно, начиная очередное дело, искренне веря, что на этот раз его ждет катастрофа. Если Иван Петрович встретится вам в штатском наряде, вы скорей всего примете его за какого-нибудь пенсионера, отягощенного радикулитом, стенокардией и диабетом. Но в процессе следствия он, наподобие сказочному герою, искупавшись в крутом кипятке, молодеет и заканчивает дело уже совсем юным участковым, только-только начинающим трудовую биографию. Когда я пришел к нему за очередной консультацией, он уже здорово посвежел с того времени, когда незадачливый Семен Николаевич Майоров обнаружил, что в квартире Ильина кто-то побывал.

— Послушай, орел дальневосточный, — приветствовал меня Бондарь, трусцой обегая кабинет. — Мне не нравится Ильин-младший... Помнишь, как он реагировал на сообщение о вскрытии квартиры отца? Разве нормальный сын так себя ведет? Слишком уж он спокойный. Не люблю спокойных. Конечно, особливо бодрым, вроде нашего Леванчика, тоже не доверяю, но тут все-таки наш человек...

Иван Петрович любит монологи. Он не настаивает, чтобы ему внимали с благоговением, не требует запоминать каждое слово, но нередко какая-то его мысль невольно запоминалась и превращалась в версию, нуждающуюся в разработке. Ты приходил к нему, он вроде ничего особенного не сообщал, особенными афоризмами не баловал и все же ты уходил полный всяческих любопытных идей.

Иван Петрович выполнил норму — пробежал пятнадцать-двадцать раз по кабинету и тяжело рухнул в массивное кресло.