Глава 15
Натали несколько раз потренировалась, как будет передавать письмо месье Патиноду, перед выходом из квартиры. Сначала она дрожала во время репетиции, затем качнулась в другую крайность, практически швыряя его в воображаемого месье Патинода.
Когда она оказалась у него на самом деле, в его кабинете, то отдала письмо почти настолько непринужденно, насколько хотела. Бумага лишь немного дрогнула в ее руке в момент передачи.
Месье Патинод долго его читал: очевидно, просмотрел не раз. Линзы его очков, казалось, сегодня были толще обычного, и выражение лица было таким серьезным, со сжатыми губами, будто он позировал для парадного портрета.
Он поднял взгляд от письма и сдвинул очки на темя. Движение было резким, дерганым, как у марионетки. Слова вырвались, как вода из опрокинутого стакана:
– Мы получаем много писем от самозванцев.
– Откуда вы знаете, что письма «Парижу» от Темного художника действительно от него?
Он помедлил всего мгновение – ровно столько, чтобы Натали успела задуматься, почему он медлит.
– Мы не знаем наверняка, – было его ответом. Он вынул сигарету из портсигара на столе и закурил. – Инстинкт плюс основанная на фактах догадка. Если проработаешь в журналистике достаточно долго, то сама узнаешь, каково чуять, что правильно.
С одной стороны, такой ответ ее разочаровал. «И это все?» С другой – смысл в нем был. Полицейские частично полагались на инстинкт, как и повара, пекари и даже портные. Мама часто рассказывала, как платье шьется в равной мере по ощущениям и по меркам. С чего бы у репортеров все было иначе?
– Иногда, – добавил месье Патинод, выдыхая облачко дыма, – это скорее искусство, чем наука.
Натали посмотрела в окно. Здание за зданием, бульвар за бульваром. Где-то среди них были длинный коридор с сине-золотой ковровой дорожкой, комната с изящным столиком, окровавленным от сломанного виска, и убийца в белых перчатках.
– Вы думаете, что это письмо настоящее?
Он снял очки с головы и положил их на стопку бумаг. Зажмурил глаза.
– Да.
По ее коже пробежали мурашки.
– Откуда вы знаете?
– Я узнаю истину, когда вижу ее, и это письмо – не подделка, – месье Патинод открыл глаза и стряхнул пепел с сигареты. – При этом ты мне должна кое-что пообещать.
– Что?
– Никому о письме не рассказывай. – Тон месье Патинода был спокойным.
– Почему?
Он посмотрел на Натали, потом отвел взгляд и снова перевел на нее. Он сделал длинную затяжку и выпустил дым колечком.
– Потому что я так сказал. – Его слова были чеканны, как марш упорных, исполнительных солдат.
У Натали чуть не сорвался с языка протест. Хотя она не знала, с чем именно спорит, разве что с самим фактом запрета и манерой запрета.
– Это слишком рискованно, – поспешил он добавить, будто боялся забыть это упомянуть. Губы его раздвинулись в улыбке, но она не достигала глаз. – Ты должна оставаться в безопасности. Даешь мне слово?
– Обещаю никому не рассказывать.
– Хорошо. – Месье Патинод стряхнул пепел в пепельницу. – И еще я считаю, что тебе стоит взять отпуск до конца недели. Оплачиваемый. Кируак тебя подменит до воскресенья.
– Зачем? – в ее голосе было больше отчаяния, чем она хотела бы показать. Она собиралась рассказать ему о месье Перчаткине, но теперь была рада, что не стала; узнай он, что она села в трамвай, преследуя подозреваемого, мог бы вообще перевести ее на другую рубрику. – Я не хочу терять эту работу, месье Патинод. Я настроена на то, чтобы писать эту колонку, и писать ее хорошо.
– Не потеряешь, – сказал он, поднимая руку. Он пыхнул сигаретой и положил ее на краешек пепельницы. – Ты идеальный начинающий журналист, уверяю тебя. Это просто временные меры.
Натали не хотела брать отпуск, но все же кивнула. Месье Патинод – папин друг, и он пытается ее защитить; он знает больше ее о таких вещах.
– И если придет еще одно такое, – продолжил месье Патинод, – отдай его мне. Это письмо я передам в полицию. Я предпочел бы, чтобы ты оставалась анонимной.
И снова он был прав.
– Когда я вернусь на работу в понедельник, стоит ли мне подробнее описывать, как он сказал? Это довольно неприятно…
Месье Патинод покрутил очки за перемычку.
– Вообще да, стоит, думаю, читатели проглотят это с жадностью.
Она сглотнула комок в горле. Это не тот ответ, которого она ожидала. И не та манера, которой она ожидала. Она раздумывала над тем, сказать ли ему про месье Перчаткина, спросить его мнения как опытного журналиста. Теперь она точно решила ничего не говорить о нем.
– Merci, – сказала Натали, опуская глаза на сумку, чтобы застегнуть ее. Подняв голову, она поймала взгляд месье Патинода – такой, который сложно понять: странный – но он вообще был странным человеком; пронизывающий – но он явно был склонен к таким взорам; любопытный – но он журналист, а журналисты все любознательны.
И все же.
Это было всего лишь мгновение, но что-то в его выражении лица подсказало ей, что ему известно гораздо больше, чем он говорит.
Следующим утром Натали отправилась в морг из-за собственного любопытства, а время, которое обычно тратила на написание колонки, провела вместо этого в Лувре. Несколько дней она будет притворяться, что ничего не изменилось.
Инструкции месье Патинода означали именно это. Она и правда не хотела тревожить маму, но приказ ее тяготил: снова обман.
Ее это уже порядком утомило. Видения, последующее напряжение оттого, что свои способности нужно скрывать, а теперь еще эта угроза от Темного художника. Ради чего? Она могла бы сейчас смотреть на океан, разделяющий Францию и Англию, а не через стекло, которое отделяло живых от мертвых.
К счастью, мама гуляла с подругой-швеей, когда Натали вернулась домой пообедать. По крайней мере, сегодня ей не придется притворяться, будто она вернулась из редакции. И так уже плохо, что ей пришлось выйти из дома утром в брюках, чтобы все выглядело как обычно. Чем меньше ей нужно соблюдать маскарад, тем лучше.
Натали переоделась в свои нормальные вещи, взяла обед – холодный томатный суп с козьим сыром – и понесла его вниз, чтобы разделить с Симоной и Селестой, как и обещала.
– Она уснула, – прошептала Симона, открыв дверь. Селеста лежала на диване, уменьшенная копия Симоны, только с темно-карими глазами, скрытыми сейчас нежными веками, а на лбу ее лежала сложенная в несколько раз влажная ткань.
– В этот раз ей хуже. Каждый раз, когда поднимается температура, она не снижается все дольше. Эта держится уже третий день. И она еще на боль в животе жалуется.
Симона поцеловала Селесту в щеку, проходя мимо. Девочка заворочалась, на фарфоровом личике мелькнула гримаса боли. Она открыла глаза ровно настолько, сколько требовалось на произнесение сонного приветствия Натали, а потом повернулась на бок и снова уснула.
– Я… я не знала, что она так сильно больна, – сказала Натали. – Помню, что ты говорила об этом, но я не думала, что все так…
– Печально, да? Эта болтливая зайчишка – и с покрасневшим лицом, и спит все время, – Симона покачала головой. – Никто не знает, что с ней, только то, что ей на время становится лучше, а потом снова плохо.
– Она поправится раз и навсегда, – сказала Натали, потому что Симоне нужнее всего сейчас надежда, а не напоминание о неизвестности.
Они сели за стол вдвоем, принявшись за суп и вполголоса беседуя, пока мама Симоны не вернулась с рынка. Мадам Маршан, уставшая, но приветливая, была очень благодарна за суп для Селесты.
Вскоре Натали и Симона уже ехали в омнибусе к музею восковых фигур. Луи так хотел, чтобы Симона увидела новую экспозицию, что подарил ей два билета: для нее и Натали. Он хотел, сказала Симона, чтобы она описала ему свои впечатления, а не идти туда вместе с ней.
– Он собирается написать стихотворение о наших реакциях, – сказала Симона шепотом, будто кто-то в омнибусе знал Луи или его поэзию.
