места, донести на него, и он предстал бы перед военным судом и был расстрелян, но кто ж такое сделает, вот в чем вопрос, Мария, кто на такое пойдет, кто угодно, только не я, ваш благодетель.
Все это бургомистр произнес ровно, по линеечке, не выделив ни одного словечка, даже на слове «расстрелян» не споткнулся, и только в конце его речь дошла до точки. Мария поцеловала его руку.
— Не этого я хочу, — сказал он. — В конце концов, все, что я приношу, исходит от сердца. Тебе и детям. Это дело доброй воли. С Йозефом на этот счет никакой договоренности не было. Это уж точно исходит прямо из сердца. И тут гражданский поцелуй неуместен.
— Такого слова я не знаю, — сказала она и встала, что должно было послужить знаком.
— Я тебе это объясню в другой раз, — сказал он и встал вплотную к ней.
— Не надо, я не хочу, — сказала она.
Он задрал ее рукава вверх и всунул ладони в ее голые подмышки, надавил на блузку вниз и попытался дотянуться до ее груди. Но проймы рукавов были вырезаны тесно, он ругался и пытался просунуть руки. Она отпихивала его, он притянул ее к себе. Она старалась не упасть. Она боялась, что именно это и было его намерением. Чтобы потом свалиться на нее сверху. Он проехал коленом у нее между ног и задрал юбку. Она не могла высвободиться, его руки внутри ее собственных рукавов крепко ее удерживали. Она отбивалась, впала в панику, ударила его по горлу. Тогда он отпустил ее и стал хватать ртом воздух.
Он стал извиняться. Если она даст ему, только разок, тогда он оставит ее в покое и больше не будет приставать. В этом он может поклясться. В такие времена, как сейчас, это же не имеет никакого значения, если она разок ему даст, это же ничего не значит. Никто в целом мире, ни в небе, ни на земле, в эти времена не заглядывает в такую деревню, как эта, в самом конце долины, на краю света. И неужели она думает, что Йозеф там, в итальянских горах себе во всем отказывает? Туда же им в горы привозят шлюх грузовиками. Шлюхи со всего света, даже из Африки. Черные женщины, здешний мужик против этого никак не устоит. В войну все позволено. Это каждый знает. Йозеф ее в этом никогда не упрекнул бы. Даже если бы узнал. Но он не узнает. Никогда. Всего один разок! Один-единственный! После войны все будет по-другому. Война все спишет, как будто и не было никогда. Любой, самый последний солдат будет рад, если война спишет все, что он там делал.
— Я хочу только того же, что ты давала тому, из Ганновера, Мария. Больше ничего. Один разок, Мария! Только один!
Она вырвалась, убежала в спальню и подставила стул спинкой под ручку двери так, чтобы ручка не нажималась. Никаких ключей в доме «багажа» не водилось. Сперва он ломился, стучался. Потом отступил.
Когда дети вернулись из школы и все вместе пообедали, она отослала Катарину, Вальтера и Генриха наружу управляться по хозяйству и каждому задала работу — в хлеву, в сарае, с коровами, с козой. А Лоренца увела с собой в спальню и закрыла за собой дверь.
— Лоренц, — сказала она, — тебе придется за меня постоять. Этот пристает ко мне. Не спрашивай, чего ему от меня надо. Сам, небось, знаешь.
Кого она имела в виду, он тоже не спрашивал. Они сидели рядом на кровати, мать и сын. Лоренц громко пыхтел от ярости. Желваки играли у него на челюсти. Это было видно даже в слабом свете крохотного оконца. После паузы Мария сказала, что представляет дело так: когда он явится, все дети должны сидеть в кухне, пока он не уйдет, даже если он останется на всю ночь. Лоренц должен занять то место, на которое обычно садится бургомистр, и не вставать, даже если тот попросит его убраться.
— А когда мы в школе? — спросил Лоренц.
— А если ты какое-то время не походишь в школу? — спросила Мария.
— Это можно устроить, — сказал Лоренц. — Буду учиться дома.
— Я тебе помогу, — сказала Мария.
Когда вечером они опять все вместе сидели за столом — Генрих, Катарина, Лоренц и Вальтер, — она сказала:
— Сейчас Лоренц вам кое-что объяснит.
И Лоренц рассказал своим братьям и сестре то, что знал от матери, ничего не приукрашивая, ничего не преуменьшая, но и не преувеличивая.
Катарина сказала:
— Я пойду вниз и скажу его жене, она ко мне добра.
Лоренц сказал:
— Если ты это сделаешь, она больше не будет к тебе добра.
Генрих только вобрал голову в плечи. А Вальтер переводил взгляд с одного на другого и старался все запомнить. Собака и кошка сидели тут же, и казалось, что они тоже все понимают.
Во-первых: когда и где кончается «багаж»? Принадлежу ли я все еще к нему? А мои дети еще входят в его состав или уже нет? А мой муж? Во-вторых: а как у «багажа» обстояли дела со смехом, весельем и радостью?
В девушках до самой свадьбы моя бабушка была веселой и задорной, на танцах, что называется, ее могло перехлестнуть, но это случалось лишь пару раз. Правда, разговоры об этом ходили потом еще долго. Как в деревне, так и в семье. Она любила петь и неплохо умела, правда, ее сестра пела лучше. Но когда они запевали вдвоем, это всегда была радость. Они пели на два голоса. Иногда к ним присоединялась одна подруга, тогда они пели на три голоса. В такие минуты все на мгновение становились кроткими и смолкали перед этакой красотой. Муж сестры Марии был человек светский, так они говорили, он целый год прожил в Берлине и много чего мог рассказать об этом городе, известном на весь мир. Он играл на аккордеоне, и ему нравилось, когда сестры поют под его музыку, он со всей серьезностью говорил, что в Берлине у них были бы шансы. Он привез из города песню, она называлась «Крошка, ты свет очей моих».
А Йозеф? Когда он играл с детьми в кукольный театр и надевал игрушечные фигурки себе на пальцы — Петрушку на правую руку, крокодила на левую, — это было весело. Дети смеялись, Мария смеялась. Эти фигурки она сшила сама, и сшила хорошо. Она и рубашки шила, она и за деньги на заказ, случалось, шила. Йозеф менял свой голос, изображая то Петрушку, то злого
