В Америке история с хиджабом имеет другой финал Когда в 2004 году американская школа в Маскоги, штат Оклахома, попыталась запретить одиннадцатилетней мусульманской девочке приходить на уроки в платке, государство немедленно вмешалось — но не на стороне школы, а на стороне девочки. Власти штата не только не ограничили, а наоборот — защитили ее право выражать публично свою собственную identity. Одновременно с принятием в том же 2004 году французского закона ведущие представители демократической партии подали в подкомитет американского конгресса по правам человека резолюцию, резко критикующую правительство Франции за ограничение свободы религиозного выражения Резолюция была принята подавляющим большинством голосов.
Так почему же в Америке, в отличие от Европы, хиджаб не является проблемой? Разница заключается в том, что американцы совершенно по-другому понимают общественное пространство. Здесь оно не освобождено от identities, а наоборот — плотно «заселено» ими, в нем в равной мере и в полном соответствии с демократическими принципами представлены самые различные идентичности.
Под общественным пространством понимается любое место, находящееся за порогом частного дома, здания или учреждения. Государство не требует, чтобы граждане придерживались определенной identity, и не дискриминирует одну самоидентификацию в пользу другой. В то время как в Европе публичные проявление identity рассматриваются как угроза демократии, в Америке они не только защищены законом, но и воспринимаются как важный элемент демократии, укрепляющий ее.
Мой близкий друг, еврей по национальности, в свое время работал в штате покойного сенатора-демократа Генри «Скупа» Джексона Желая продемонстрировать свою преданность работе, он пришел однажды на Капитолийский холм во время еврейского праздника. Сенатор Джексон удивился: «Почему ты здесь? Разве сегодня не твой праздник?» Мой друг ответил: «Работа с вами для меня важнее». Джексон, который не был евреем, сказал: «Слушай меня хорошенько, мой мальчик: если ты действительно хочешь быть хорошим американцем, в первую очередь будь хорошим евреем». Таким образом, в самом сердце американского общественного пространства, в конгрессе, identity в ее самых разных проявлениях не только приветствовалась, но и поощрялась.
Что кажется таким естественным для американцев, совершенно невозможно в Европе. В начале девяностых годов я посетил один из бастионов академической свободы. Оксфордский университет, где встретился с одним из самых независимых и мощных философских умов Европы, с человеком, к которому я испытывал величайшее уважение. В беседе с ним я сказал, что на меня произвела огромное впечатление деятельность местной студенческой ячейки ХАБАДа — еврейской религиозной группы, которая занималась тем, что знакомила студентов-евреев с традициями и религией своего народа Мой собеседник решительно не согласился со мной: с его точки зрения, вся это деятельность была опасной провокацией. «Мы, евреи, никогда не должны забывать, что здесь мы гости. Мы можем быть евреями в нашем доме и в нашей семье, но наше еврейство ни в коем случае не должно быть частью публичной жизни».
Разница между американским и европейским отношением к identity имеет глубокие исторические корни. Сравнивая историю и ценности Американской и Французской революции, мы видим, что религиозная традиция и identity повлияли на рождение США в не меньшей степени, чем политические традиции демократии и Просвещения. Первые городские собрания проводились в тех же самых домах, которые служили церквями. Процедуры голосования, дебатов и дискуссий, в ходе которых избирались магистраты, были аналогичны тем, по которым избирались религиозные лидеры общин. Таким образом, демократия произрастала на почве индивидуального самосознания и социальной ответственности, своим корнями уходивших в протестантские религиозные принципы С самого начала, частично в силу различных случайных причин, а частично и преднамеренно. Америка родилась как разнородная нация и таковой осталась и по сей день.
Европейцы прибывали в Америку из разных стран. При этом сами по себе они состояли из разнородных групп, ни одна из которых не могла контролировать другую. Помимо англичан, на атлантическом побережье США обосновались испанцы (во Флориде и в Калифорнии), французы и канадцы (в Новом Орлеане) и немцы (на Среднем Западе) Религиозная жизнь была не менее разнообразной: немецкие протестанты и кальвинисты на севере, члены англиканской церкви на юге, католики на атлантическом побережье, квакеры в Пенсильвании, голландские реформисты в Нью-Йорке и много, много других течений и сект, разбросанных по самым разным уголкам Америки. Начиная с созданной Роджером Вильямсом колонии Род-Айленд, где царили религиозная свобода и веротерпимость, религиозные авторитеты разрабатывали теологию, для которой свобода совести стала религиозным правом, а соблюдение ее считалось религиозной обязанностью.
Выкованная из этого разнообразия совместная американская identity нашла свое наиболее полное выражение в надписи на гербе нации: Е pluribus ипит: из множества — единство Америка всегда была обществом эмигрантов, не объединенных этническими узами. Тем не менее ее основатели решительно отвергали идеи, которые сегодня продвигает мультикультурализм. Они отказались установить границы штатов в соответствии с языком, этническими или религиозным особенностями Они разработали единую систему гражданского просвещения, которая ликвидировала неграмотность, подготовила народ к самоуправлению и, что не менее важно, объединила его в общих воспоминаниях, традициях и истории. Зта политика не ставила своей цепью запретить или ограничить индивидуальные выражения религиозной, этнической или любой другой identity. Плюрализм, а не мультикультурализм был моделью для отцов-основателей США (единственным и страшным исключением из этого плюрализма было рабство негров в течение целого века после рождения Америки и их юридическое неравенство в течение еще ста лет).
Возраставшие в течение всего XIX века огромные потоки эмигрантов прибывали не только из протестантской Северной Европы, но также из католической Западной Европы (Италия. Ирландия) и католической, православной и еврейской Восточной Европы В дополнение к своей собственной identity эти огромные массы новоприбывших адаптировали американскую самоидентификацию, создав новый, так называемый «дефисный» вид идентичности: ирландско-американскую, итальяно-американскую, польско-еврейско-азиатско-американскую и, хотя и с гораздо большими трудностями и после веков преследований и борьбы — африкано-американскую. В таких «дефисных», или, как я их называю, пересекающихся identities дефис, по словам одного из ведущих писателей на темы самоидентификации, демократии и плюрализма Майкла Вольцера это плюс, а не минус. По словам другого ведущего специалиста по американской эмиграции Джона Хигама, дефисность строит здесь и этническую, и американскую identity. В центре ее — глубокая верность идеалам демократии. Когда в 1958 году участников опроса под названием «Гражданская культура» спросили, что делает их американцами, подавляющее большинство ответили — свобода Но и свобода имеет свою собственную историю, и верность свободе — это тоже вид identity, который выражается в верности обществу, где каждый вправе выражать свою собственную идентичность.
Американцы стремятся к более сильной и всеохватывающей identity, чем современные европейцы Интеграция в американскую жизнь не проходит безболезненно, но при этом американская идеология всегда исповедовала разнообразие, основанное на общих гражданских идеалах.
В то время как Американская революция произрастала из различных религиозных конфессий и была основана на глубоком религиозном чувстве. Французская революция полностью отрицала религию В то время, как лидеры американских религиозных общин принимали активное участие в революции, во Франции местное духовенство рассматривалось, как главный ее враг Тесно связанная с репрессивными монархическими структурами, феодалами и правящей элитой, церковь была ярмом, которое нужно было сбросить для того, чтобы обрести свободу. В Америке никогда не было господствующей религии, и сразу же после революции церкви становились все менее и менее официальными, раздрабливаясь на различные самоорганизующиеся, добровольные течения, заботившиеся о своем финансировании самостоятельно Гарантией сохранения этого добровольного характера американской церкви является соответствующий параграф в «Билле о правах», который гарантирует свободу вероисповедания и отделение церкви от государства Зто не только не ослабило, а наоборот — укрепило американскую церковь В сущности, сама свобода воспринимается как святой религиозный принцип, или, как гласит известная формулировка в американской Декларации независимости, человек наделен своим Создателем неотъемлемыми правами. Не случайно Томас Джефферсон, который добивался утверждения «Билля о правах», провозгласившего отделение церкви от государства, говорил о таких дорогих ему принципах в религиозных терминах: «Всемогущий Господь создал ум свободным и выразил своим высшим желанием, чтобы он и впредь оставался свободным и не терпящим никаких ограничений». В своей классической работе «Демократия в Америке», опубликованной в 1830 году. Алексис де Токвиль отмечает, что Америка предлагает «интимный союз религиозного чувства с чувством свободы».
