– Этот столик, – только они с Богом остались одни в комнате, молвила Есислава. – Он похож на столик из воспоминаний… воспоминаний связанных с Кали-Даругой.
Перший, медлительной поступью направившись к ложу, обдал мгновенным взором хрустально-черный столик, да мягко просияв, отозвался:
– Эта векошка Кали-Даруги. Лишь живица, так я величаю нашу дорогую демоницу, на ней путешествует меж Галактик… Подобные этой есть на каждом судне принадлежащим Димургам, чтобы в надобный момент мы могли послать за Кали-Даругой, – обстоятельно пояснил Перший. Он очень был рад, что девушка продолжила общение, и теперь стараясь расположить к себе, хотел снять ее отчужденность, каковая мешала не только Богу, человеку, но и в первую очередь больному Крушецу. – Малецыки достаточно сильно привязаны к живице…
– Как и он… Он… Крушец… Так тоскует… тоскует… зовет ее и тебя, – совсем тихо прошептала Есинька и сомкнула глаза, тем подавляя и трепет собственного голоса, и слезы каковые жаждали выплеснуться на щеки. Так-таки, одна слезинка протиснулась сквозь глазную щель и точно почка лениво набухла на внутреннем его уголке.
Старший Димург неторопко присел на ложе юницы, слегка коснувшись ее руки материей своего белого сакхи. Засим также степенно протянул в сторону лица девушки руку и указательным левым перстом смахнул… аль словно впитал в поверхность своей кожи ту махую слезинку. Острая… такая же как боль, потребность коснуться Бога… вот также не смело… самую толику объяла всю плоть Есиньки, одначе, страх, что она того недостойна единожды притушил желание, оставив всего-навсе болезненное нытье в левом глазе и виске.
– Значит, – продолжил прерванный разговор Перший, стараясь тембром своего голоса приблизить к себе юницу, и ласково огладив кожу ее щеки, положил руки себе на колени. – Мананы, как народ тебе не понравились?
– Я не хотела огорчить Бога Асила, – ответила Еси, и открыв очи воззрилась в столь близкое лицо Бога и с тем ощутила божественную мощь, закружившую окрест нее… такую могутную, властную, подчиняющую безоговорочно себе, какую никогда досель не чувствовала в присутствие сынов Зиждителей. – Просто, мне не понравились мананы… Они такие чуждые мне не только, как люди… Мне чужды их мысли, поступки, образ жизни… А верования у них и вовсе ущербны и я с трудом их понимала.
– Ну, что им дали, в то они и верят, – разумно пояснил Перший, и также не смело, опасаясь спугнуть наступившее меж ними общение, чуток двинулся в бок, усаживаясь на ложе удобнее. – А по поводу верований в Единственного Духа, это традиционно дарит людям не Асил, а Усач. Милый малецык не больно жалует всякие там религиозные любомудрия, потому дает все просто и четко… Один дух, предки, близость к земле, растениям, животным и все. А мой народ? Тот, что живет в Африкие подле вас ноне, тебе понравился?
Есислава ответила не сразу, она обдумала слова Бога о верованиях манан, оные и впрямь до сих пор соответствовали выданным им когда-то Усачом установкам, а после, припомнив темнокожих людей Африкии, откликнулась:
– Нет… Они мне тоже не нравятся. Знаешь, в них живет какая-то непонятная угодливость. И почему они считают, что служить белым это почетное занятие. Да и верования ихние… Они такие же кособокие как у дарицев и манан. Я слышала от шаманки, народа ашти, предание. И в нем когда-то на заре юности человечества верховное божество ашти Оньянкупонг жило рядом с людьми над землей. Однажды одна старая женщина принялась готовить себе толченое блюдо. И так как она слишком старательно толкла свою пищу, то не раз навершием толкушки попадала в Оньянкупонга, ударяя его в глаз, в нос аль в грудь. Оньянкупонг долго терпел данное бесчинство, а после разгневавшись ушел от людей на небо… Оставив свой народ, отпрысков без помощи и защиты… Разве в этом предании есть смысл? Есть ли в нем мудрость, значимость сказанных слов? На кого он рассчитан… на неразумную детвору.
– Ну, по поводу угодничества темнокожих, – молвил Перший улыбаясь так благодушно, что кожа его лица, наполнившись золотым сиянием, поглотила всю коричневу. – Угодничество у них появилось по замыслу Стыня, посему и имеет такую силу… Малецыку, Стыню было нужно, чтобы ашти помогали дарицам, а для этого необходимо выделить одних над другими… И в первых заложить, неестественно-мощно само почтение… Насчет же предания, можно предположить следующее. Представь, девочка, что по первому какую-то информацию давали детям. Весьма сложно воспринимаемую, каковую они должны были осознать, обдумать много позже, скажем так с летами. Впрочем, с теми летами, они за сей значимый срок, саму точность изложенного подзабыли… Время шло, а сведения, знания передавали, чаще в устной форме, следующим поколениям, несомненно, добавляя туда прикрасы, али испытанное, пережитое самими рассказчиками… И вот, наконец, оно попало в твои руки… В нем вже, кажется, и нет истины, точности, соответствия, одначе, все еще присутствуют как таковые знания, надо просто их там разглядеть… В данном же предание знанием является – уход… отбытие верховного божества, которое когда-то жило, а вернее бывало подле людей, в небеса.
Есинька внимательно слушала молвь старшего Димурга и неотрывно глядела в его такие для нее родные глаза, кои она видела не только в воспоминаниях последние два месяца, но и во снах на протяжении всех двадцати лет. Нежданно она тягостно содрогнулась всем телом так, что густая испарина покрыла лоб и подносовую ямку, и чуть слышно произнесла, точно захлебываясь собственным дыханием:
– Крушец! В род Оньянкупонг!
– Что? – взволнованно переспросил Перший, и золотое сияние покинуло его кожу, окрасив ее в марный полутон с легкими рдяными брызгами.
– Крушец! В род Оньянкупонг! – повторила слабеющим голосом Еси и тело ее наново судорожно дернулось, враз его объяла мощная корча, не только конечности, но и зримо уста. – Ты… ты так сказал… повелел ему… Ему – Крушецу… И он… он, – голос юницы снизился до едва слышимого шороха, губы, как и вся кожа лица, побледнели, можно молвить даже поголубели, глаза остекленело уставились в свод комнаты. – И он… он пытался, – теперь заколыхался и шепот, прерывисто выдыхаемый, словно через раз девушкой, – но меня… меня схватили… унесли… Я звал… звал… Отец… тебя Отец… Так больно… мне так больно.
Тело юницы срыву подпрыгнуло на ложе и мгновенно его покинула корча, обаче, вместе с тем голова тягостно дернувшись, запрокинулась назад и из широко раскрывшегося рта выбился яркий луч смаглого сияния, немедля надрывно завибрировавшего. Перший тот же миг, схватив Еси за плечи, поднял с ложа, и, прижав к груди ее напряженную плоть, прильнул губами ко лбу, успокоительно зашептав «умиротвориться». А минуту спустя в комнату чрез завесу вошел Асил, сжимающий в руке серебряный кубок на крохотной ножке и вместе с тем имеющий загнутый тонкий носик, да переплетенную в виде косички ручку. Старший Атеф вельми скоро, ибо ему была присуща торопливость движений, преодолел расстояние от завесы до ложа, и почитай упав пред ним на колени, опустив на пол кубок, обхватил голову девушки руками, также приникнув устами к ее макушке. Мощью своей любви, своим успокоительным шепотом Боги старались сдержать, умиротворить объятого болезнью Крушеца, не позволяя ему вырваться из плоти и тем самым, несомненно, погибнуть. Ибо хворый и вырвавшийся из Еси, здесь в космическом пространстве он мог потеряться. И даже то, что за векошкой неотрывно следовали особые создания Родителя, призванные в случае вылета лучицы поймать ее не значило, что Крушец находится в безопасности. Весь этот перелет, как и мгновенное перемещение, было рискованным шагом… шагом на каковой пошел Родитель потому, как сейчас мог спасти Крушеца один Он.
Впрочем, стоило Асилу приникнуть к голове Есиньки, и прошептать, что-то полюбовное для Крушеца сияние тотчас погасло, да как бывало почасту рывком. Словно лучица разком теряла сознание или как говорили Боги отключалась. Тело юницы порывчато дернулось и обмякло, в руках Зиждителей, а губы едва слышно выдохнули:
– Как больно, – и стало уже не понятно, кто молвил эти слова, Есислава или все же Крушец.
– Милый мой… мой малецык, – с горечью в голосе проронил Перший, и теперь подхватив девушку под колени и шею, посадил к себе на колени, с нежностью прижав к груди.
Асил уже выпустивший голову юницы, поднял с пола кубок. Он бережно притулил кончик загнутого носика кубка к губам Есиславы и неспешно влил ей в рот находящуюся в нем настойку, чем вернул молочный цвет ее коже. Девушка глубоко вздохнула раз… другой, и стала дышать много ровнее, степенно придавая живости чертам лицам. Медленно убрав от губ край кубка старший Атеф поднялся с колен, однако, поколь не решился отойти и все еще внимательно смотрел сверху вниз на приходящую в себя Еси, уже открывшую очи, и легохонько шевельнувшую конечностями.
