Читаем без скачивания Кирилл и Мефодий - Юрий Лощиц

А из тех, кого громко анафематствовали дьяконы, чаще всего шелестело по рядам имя живучего, непреклонного в своей аспидской злобе Анния.

Вот с этим человеком — через несколько лет после того незабываемого крестного хода — Константину, недавно возвращённому в столицу из босфорского монастыря, придётся вступить в спор об иконах.

Он и теперь был по-своему великолепен: сребровласый, с длинной струящейся по груди бородой, прямоспинный, — будто на небесном троне восседает старец. Казался ожившим изваянием, которое внушало вошедшим: да какие же вам ещё иконы понадобились, преглупые существа! На меня пяльтесь, мне поклонитесь…

В таком грубо-высокомерном тоне он и начал:

— Вы недостойны подножия моего. Как же стану я с вами спорить?

Наверное, полагал, что приготовились перечить ему все вместе, трусливо сбившись в кучку.

Но тут выступил вперёд самый на вид юный и заговорил твёрдо, неломко, почти равнодушно. Будто отчитывал, ставил на место:

— Не держись людского обычая, но смотри на заповеди Божьи. Ибо как ты — из земли, а душа твоя создана Богом, таковы же и все мы. А потому не гордись, человече, на землю глядя.

Никак не ждал Анний, что первым же ответом мальчишка так крепко прижмёт его к земле, да ещё, кажется, и с намёком: мол, не пора ли тебе, старику, в эту самую землю? Не зажился ли на ней?.. Ничего не скажешь: ловок и нагл! Значит, надо тут же и самому как-то изловчиться, изогнуться, выскользнуть вбок. Сразу и осадить выскочку, и усовестить укоризной. И он, слегка подправив красивое изречение из Григория Богослова, небрежно выдал его за своё:

— Не подобает ни осенью цветы искать, ни старца Нестора на войну гнать, будто юношу.

Не смутившись иносказанием, взятым напрокат у его любимого автора, Философ и дальше пошёл прямым путём:

— Сам же против себя придумываешь довод. Скажи, в каком возрасте душа сильнее тела?

И тут опальный патриарх, вместо того чтобы возмутиться, что его столь нахально общупывают вопросами, безвольно выдавил из себя:

— В старости…

— А на какую тебя войну гоним — на телесную или на духовную?

И снова Анний, совсем уже как робкий ученик перед учителем, промямлил:

— На духовную…

— Тогда ты на ней сильнее всех будешь, — похвалил его юноша. Но тут же и отчитал: — А потому не говори нам таких притч. Ибо ни цветов мы без времени не ищем, ни тебя на войну не гоним.

Примерка сил явно выходила не в пользу Анния. Не он нападал, не он ошеломлял. Он пятился. Он подставлялся под затрещины и тычки. Что-то надо было срочно предпринять, чтобы сбить спесь с юнца. И Анний вдруг резко извернул беседу, — к самому теперь главному — к темам, в которых считал себя неуязвимым.

— Скажи-ка мне, юноша, — начал он, — почему, если крест разломан, мы не кланяемся ему, не лобызаем его, вы же, если на иконе изображение только погрудное, творите ему полную честь и не стыдитесь при этом?

— Ибо четыре части крест имеет, — ответил Философ, — и если одна его часть убудет, то уже своего образа он не сохранит. А икона от лика своего образ являет, и она есть подобие того, ради кого написана. И тот, кто смотрит, видит на ней не личину льва или рыси, но первообраз.

Отвечая так, он хотел сразу же дать понять старику: мы твёрдо стоим за учение церкви об иконе как об образе, который восходит к божественному первообразу. И мы не каким-то кумирам поклоняемся, как вы, заполнившие храмы образинами зверей, птиц и прочей твари.

Боясь увязнуть в этих свежих тенётах, Анний предпочёл никак не оценивать ответ, а подкинуть ещё одну из всегда безукоризненных своих уловок:

— Мы поклоняемся кресту, не имеющему надписи, хотя бывали и кресты с надписями. А если на иконе не написано имя того, кому она посвящена, то почему вы не воздаёте ей чести?

На это Философ ответил совсем коротко:

— Всякий крест образом своим подобен Христову кресту, а у икон нет единого образа.

И опять старик не нашёл, к чему придраться. Ну да, ведь у каждого святого, втолковывает ему этот умник, не только свой образ, но и своё имя, и не очень уважительно, значит, когда имя это на иконе отсутствует.

Не сумев осадить прыткого юношу, старик поторопился выставить и самый главный, самый несокрушимый довод:

— Если Бог сказал Моисею: «да не сотвориши всякого подобия», то почему вы творите их и поклоняетесь им?

Ну, что он промямлит в ответ, самоуверенный юнец? И не такие враз умолкали, сражённые наповал божественным запретом, касающимся всяческих «подобий».

— Если бы Он сказал: «не сотвори никакого подобия», тогда был бы ты прав. Но Он сказал: «не сотвори всякого», а значит, лишь достойное.

«Против этого ничего не мог возразить старец и замолк, посрамлённый» — такими словами заканчивается в житии короткий рассказ о споре Константина с Иоанном Грамматиком.

Может быть, Философ готовился к более долгому и изнурительному словопрению? Может быть, придворные наблюдатели, составлявшие «публику», были даже разочарованы чрезмерной краткостью словесного поединка, отсутствием в нём и с той и с другой стороны ещё более хлёстких выпадов, ещё более хитроумных доказательств и обвинений? Ведь поначалу, с первого горячего обмена «любезностями», вроде бы обещалось как раз такое будоражащее продолжение.

Если попытаться воссоздать психологическую атмосферу встречи, то всё же очень красноречив «посрамлённый» ересиарх, вдруг умолкший. Как же так! Он, который привык в спорах блистать, срывать возгласы восхищения, тут с самой первой минуты получал за оплеухой оплеуху! Он только отбивался, только пятился, даже когда задавал свои каверзные вопросы. Он ни разу не смог застать юнца врасплох, уличить в недобросовестности ответа. Он надеялся, что уж последним-то своим доводом против «подобий», то есть икон, доводом-цитатой, можно сказать, прямо со скрижали Моисеевой, — оглушит прыткого выскочку до смерти. Но тот и в знании заповедей оказался ловок… Да ещё и срамит его, старика: мог бы ты-де и потвёрже знать смысл божественного запрета, сообщённого Моисею…

Что ещё оставалось Аннию, как не замолчать? По крайней мере, молчание спасительно уже тем, что заставляет противника теряться в догадках. Пусть и они теперь озадачатся: молчит ли старец потому, что истощился, или потому, что зрелому мужу не имеет смысла вразумлять таких неучтивцев?

…Как отнеслись к непростому житийному эпизоду исследователи, предпочитающие иным подходам гиперкритическое сомнение во всём? Наиболее категоричен автор, считающий, что прение с иконоборцем «в настоящее время вызывает единодушные сомнения всех исследователей». Но где уж всех? А тот же Поленакович? А болгары В. Киселков и Э. Георгиев? А словенец Ф. Гревс? А грек Антоний Тахиаос? Можно привести имена и других учёных, которые не поддаются гиперкритической моде. Но что же именно вызывает сомнения в достоверности этого житийного эпизода?