как я поняла, что люблю Петера, я вижу его будто заново. Родинку над бровью, желобок между носом и ртом – все словно в первый раз.
Я улыбаюсь ему. Разве он виноват, что его отец ведет торговлю с немцами?
Дверь за женщинами закрывается, и мы молча провожаем их взглядом. Когда они исчезают из виду, Петер поворачивается ко мне.
– Ты в Утрехте бываешь?
Утрехт… Он что, хочет туда со мной съездить?
– Да нет, ни разу не была, – отвечаю я.
Почему именно Утрехт? И разве отец его отпустит?
Петер смеется. Настоящим смехом. Не усмехается, как Абе или Сип. Сип рассказывал мне, что его больше ничто по-настоящему не смешит.
– Погоди-ка. – Петер выходит во двор.
Сквозь маленькое окошко я вижу, как он склоняется над чем-то и вскоре возвращается с невзрачным серым велосипедом.
– Я подумал, такой тебе подойдет.
– Очень даже подойдет! – Я принимаю у него велосипед. – Спасибо!
– Достал через знакомых. Из Утрехта.
– Из Утрехта?
Я с сожалением смотрю на велосипед: выходит, Петер вовсе не собирался пригласить меня прокатиться. Нет, конечно нет. Какая же я глупая!
– Смотри. – Я быстро меняю тему. – Я теперь медсестра.
Я показываю ему разрешение на велосипед, которое мне выдал Франс. На нем значится «медсестра» – такую бумагу выдают только тем, кому велосипед необходим для работы.
– Фрицы вводят удостоверения личности, карточки и пропуска, а мы их подделываем, – с гордостью говорю я. – Точнее, не мы, а парни из нашей группы.
Петер улыбается. Я улыбаюсь в ответ. Он не отводит взгляда. Но что же теперь? Мы молча стоим друг напротив друга. Между нами – велосипед. Если Петер сейчас ничего не сделает и не скажет, мне что, просто уйти? Ну нет!
– Эй, ты же обещал мне сыграть на губной гармошке!
Петер сует руку в карман.
– Она наверху, наверное. В следующий раз.
– Обещаешь?
Он тянется ко мне поверх велосипеда. Я вся свечусь. На этот раз я не сбегу. Его глаза блестят, горят. Его глаза говорят: «Я тебя хочу». И я тянусь к нему и без слов отвечаю: «А я тебя». Его глаза смеются, излучают желание, и на моем лице, уверена, написан страстный, сияющий ответ.
Губы Петера совсем рядом с моими. Я чувствую его дыхание. Но мы не дотрагиваемся друг до друга. Он заглядывает мне в глаза, дразнит, оттягивает момент, и я с наслаждением жду, когда его губы наконец коснутся моих. О страхе и думать забыла. Я вся – желание. Наши губы соприкасаются, мы целуемся. У меня внутри все дрожит. Подкашиваются ноги. Петер. Так много Петера! Он обнимает меня. Я отпускаю руль, чтобы положить руки ему на плечи, велосипед так и стоит между нами.
Этот миг совершенен.
Есть только мы с Петером. Только любовь, которая так наполняет меня, что, кажется, я больше никогда не захочу ничего другого. Только я и Петер. Мы сейчас, как Адам и Ева, единственные люди на земле, наш мир – рай.
Этот миг совершенен.
Тогда почему же?..
Почему сейчас?
Мы не одни. С нами мой фриц. Вдруг мы с ним снова идем по лесу. Его большие лапы сжимают мою грудь, разводят мои руки, его глаза пожирают меня. Я вырываюсь.
– Что такое? – лепечет Петер, как выброшенная на сушу рыба.
– Ничего.
Я смеюсь, мол, все в порядке, и заставляю себя снова прижаться к нему. Я ведь хочу Петера? Нельзя сейчас останавливаться, иначе все испорчу. Кажется, с фрицем я считала до десяти? Значит, сейчас надо до пятнадцати, и помедленней, а он пусть делает что хочет. Только бы все не испортить, только бы не испортить!
Я поднимаю к Петеру лицо, мои губы полуоткрыты. Позволяю ему поцеловать себя, но чувствую, как в рот лезет слюнявый язык фрица. Отвечаю на поцелуй и позволяю Петеру ласкать меня, а сама холодею и перестаю что-либо чувствовать.
Я считаю. На счет три Петер останавливается, отшатывается и внимательно смотрит на меня. Заправляет мне за ухо выбившийся локон.
– Расслабься, – тихо говорит он. Петер. Не немец. Мой Петер.
Я киваю, выдыхаю и опускаю плечи. Но тело помнит прикосновения фрица.
– Того гляди, покупатели зайдут, – шепчу я. – Или твой отец.
– Ну и плевать, – шепчет в ответ Петер. – Ты чего, Фредди, кому из нас сам черт не страшен?
– Понятия не имею.
Петер отпускает меня, прислоняет новый велосипед к прилавку и, когда я уже думаю, что он всерьез хочет продолжить, прямо здесь, в магазине, – он-то ничего не боится, – расплывается в улыбке, обхватывает меня и принимается щекотать, рыча, как медведь. Я подпрыгиваю, потом сгибаюсь пополам. Пытаюсь щекотать его в ответ, но сама изнемогаю от щекотки. Подныриваю ему под руку. Петер пытается меня поймать, но я шмыгаю за прилавок, а он растягивается на полу в остатках просыпанной майцены. Тут же вскакивает и, покрытый белой пудрой, бросается на меня. В этот момент в магазин входит его отец. Мы со смехом выпрямляемся. Петер отдает мне велосипед, а бакалейщик ворчит, что мы как дети малые, даже не способны заменить его в магазине.
– Вы что, в прятки играете? – недовольно спрашивает он.
Я смеюсь. Если бы! Если бы только мы могли играть вместе, как в детстве! Как было бы хорошо!
– В салочки, – отвечает Петер. – Мы играли в салочки. Я водил и осалил ее.
Отец Петера хмурится. Как его не понять? Ребенком меня еще можно было терпеть, но быть девушкой его сына я, дочь безбожницы, коммунистки, конечно, недостойна.
– До свидания, Петер, до свидания, менейр Ван Гилст, – вежливо прощаюсь я.
И с новым велосипедом выхожу из магазина.
14
– Я хочу вам кое-что сказать. – Мама стоит к нам спиной и моет посуду.
Сказать? За ужином она почти все время молчала, белая как мел. Я обмираю: неужто она нашла наши пистолеты? Мне совсем не по душе прятать их от нее, притворяться, что между нами нет никаких секретов. «Кое-что сказать»… Нет, вряд ли она что-то обнаружила или заподозрила – тогда бы она захотела с нами «кое о чем поговорить». Я слегка успокаиваюсь. Перестаю вытирать чашку с фиолетовыми цветочками и жду, что она скажет.
И мама говорит:
– Мне придется уйти в подполье.
Лишь произнеся эти слова, она оборачивается. Со старой щетки для посуды ей на юбку капает вода.
– В СД знают мое имя, мне нужно уехать.
У Трюс в руках последняя вымытая тарелка, она все вытирает и вытирает ее.
– Откуда тебе это известно? И что ты такого натворила? – спрашиваю я.
Мама качает головой.
– Ничего особенного. Работала посыльной.
