"Я не неуязвим…"
Тиберий выступил вперед. Наверняка, "разумный одержимый" до сих пор управлял им, как и остальными — и надеялся выиграть битву на уровне физическом хотя бы; кожа на лице учителя сгорела полностью, оголив остов черепа. Когда он открыл рот и выдохнул ядовитый дым, напоминал дракона из легенд. Правда, драконы не горят…
"Нет уж… я буду драконом", — Целест ощутил боль кислотных и обычных ожогов, коротко взвыл, ответил новым залпом огня. Он попытался левитировать, на нем повисли сразу двое новемцев.
— Отцепитесь вы! — заорал Целест, пытаясь стряхнуть их; он сражался в первую очередь с Тиберием… и Иллиром? Где мистик? Черт с ним, с мистиком. — Я ваши долбанные задницы спасаю!..
Свою, впрочем тоже. Целест не отрицал. Не хотелось сдохнуть, вроде мыши под веником и от руки собственного учителя.
Адреналин бился в горле, висках и мокрых от жара и пота ладонях. Целест понимал: сейчас "сонные иглы" не выйдут; "чары" воинов-Магнитов — от плоти и крови. Плоти… гниющей.
Рони знал о битве. О пожаре, что взметнулся над улицей Новем, о загнанном в угол Целесте и черной лавине. Знал… но не мог вмешаться.
Каждому свое, и от него, мистика, зависел исход. Он не двинулся, когда пламя лизнуло волосы и одежду, когда несколько капель яда прожгли дырки на любимом свитере.
Это — только тело. Тело не важно для мистика… и для "психа", если на то пошло.
Рони впитывал. Более всего это напоминало битву змеи с крысой; иронично — обычно с крысой сравнивали его, но теперь он был змеей. Он заглатывал одержимого ("призывай на месте!"), мерно и спокойно. Крыса сопротивлялась, егозила и кусалась. Голый хвост разметывал пыль, кровавую пыль.
Еще можно сравнить с промокашкой… его разум — промокашка, что впитывает чернильное пятно.
Главное — успеть.
Прежде, чем убьют Целеста.
Язык Тиберия вывалился, похожий на бурый гриб, но на очередной плевок кислотой его хватило. Целест увернулся — опалило только голень, он покатился в репейник, стараясь не замечать пульсирующую боль и мелкие царапины.
Уничтожить… нужно уничтожить.
На сей раз, удар был не просто огнем. Плазмой.
Лежа в обугленных репейниках, Целест наблюдал как исчезает в белом зареве его учитель, тот, кто объявил испуганному мальчишке — "Приветствую воина-Магнита!"; изводил на тренировках и пожимал руку после удачных операций. В горле собрался спазм, словно Целест проглотил колючку, он сглотнул.
Потом сообразил: остальные не нападают. Будто гибель "вожака" остановила зомби. На самом деле…
— Рони?
— Я… я успел, — теперь мистик позволил себе стать живым; Рони выскочил из толпы потерянных, недоумевающих новемцев — многие мертвы, но те, кто стенают от боли — живы и будут жить, — Я успел…
Он забрался в репейники — к Целесту.
— Ты ранен, — указал, но не осмелился тронуть расплывшийся кислотный след на ноге — темно-коричневый, с мелкими папулами. В Цитадели вылечат, но шрам останется, наверное. Рони протянул руку, помогая напарнику встать.
— Я убил Тиберия, — сказал тот. Он стер кровь со щеки. Огляделся — пустырь между Белым ручьем, свалкой и зарослями был выжжен и залит кровью, полон убитыми и ранеными. Они победили, но какой ценой!
— Гребаные одержимые… что они такое? Как ему удалось "поймать" Тиберия и Иллира?
Рони покачал головой:
— Нет, Целест. Только Иллира. Я чувствовал… одержимый управлял Иллиром, а тот — Тиберием.
Он развернулся и указал на своего учителя. Светловолосый мистик — ныне его волосы сгорели вместе с половиной одежды, стоял на коленях рядом с останками Тиберия, согнулся пополам. Его то ли рвало, то ли рыдал надрывно, а может, то и другое вместе.
— Иллир? — Рони тронул плечо учителя.
— Я все помню. Ты ведь тоже. Ты знаешь, — Иллир ухмыльнулся. Он безумен, и это не имеет отношение к одержимым и эпидемии, даже к поговоркам "все мистики — чокнутые", понял Целест.
Иллир хрипло захохотал. Левую сторону некогда красивого лица покрывал полумаской багровый ожог, нос провалился, а единственный глаз лихорадочно блестел.
— Новые одержимые. Они явились, чтобы уничтожить нас.
*
В лазарете было душно, но медики в лице госпожи Кейтин, строгой сухопарой дамой, по слухам — сестры Декстры, запретили открывать окна, а в форточку не пролезла бы и сорока. Время тянулось и тянулось, будто монотонная заунывная песня; Целест тупо пялился в бледно-зеленый потолок, считал разводы трещин и дергал бинт на ноге. В результате бинт растрепался, заголив мокнущий ожог — тоже нудная и надоедливая боль. Когда Рони бочком прокрался в палату, Целест готов был обнимать его.
— Наконец-то! — он соскочил с жесткой кровати. — У меня крыша едет… — он осекся: в доме висельника не говорят о веревке, а ему следует поостеречься со словами о безумии. — Как Иллир?
— Плохо, — Рони потер виски и сел рядом. — Винсент говорит, он уже не придет в себя. А если Винсент ничего не может сделать…
Рони махнул рукой, от жеста повеяло такой безнадегой, что Целеста пробрал холод, несмотря на духоту.
— Кто такие "новые одержимые", Рони?
Блекло-серые глаза мистика напоминали мелкие серебряные монетки. Выражения — столько же.
— Мне не доложили, знаешь ли. В Совете собрание — часов пять уже, и они перепуганы, как мыши от кошачьего запаха.
"И не только они", додумал Целест, "Ты тоже, верно? Один я ничего не понимаю. Хоть у всезнайки Тао выпытывай…"
— Да. Мне страшно, — Целест дернул плечом, когда телепат озвучил догадку; Рони смял в кулаке простыню. — И я тоже не понимаю. Иллир управлял Тиберием, а одержимый захватил Иллира, сознательно захватил. Разумные одержимые… это ведь неправильно, Целест?
— Неправильно, — эхом отозвался он, расковыривая влажную рану на ноге. Скривился: задергало, как от укуса осы, десятка ос. Разумные одержимые, Магниты-жертвы — сущий бред, но Совет примет меры, орден Гомеопатов не вчера зародился, а они — только солдаты. И палачи. О да.
Целест представил Вербену — ее танец-наваждение, лунные глаза и смуглую кожу, такую гладкую, что одновременно тянет подцепить зубами, надкусить, будто персик — и страшно прикоснуться, вдруг синяк оставишь. Она добрая фея в мире злобных колдунов. Ради Вербены Целест готов быть злобным колдуном.
— Как твоя нога? — Рони покосился на лохматую, достойную скорее нищего на паперти, чем воина, повязку.
— Ну ее. Курить хочу. Мне заплевали кислотой голень, а дышу-то я легкими — и все равно запрещают… где логика?
Рони слабо улыбнулся.
— Нет логики. Это верно.
Цитадель слыла "черным" местом, хотя стены ее были серы, словно тень в рассеянном свете, местом тайн. Но внутри тайны держались не плотнее, чем кольца на намыленных пальцах. Совещались второй день, а каждый новичок-Магнит и каждый вчерашний школяр из ученых уже сплетничал о том, что учителя Иллира свели с ума, а он захватил учителя Тиберия. Целест хмуро размышлял, придется ли ему раскидывать любопытных телекинезом или достанет обычных пинков. Когда Целест сбежал в келью и увидел Тао, оставалось лишь скрипнуть зубами и смириться. Рони забрался с ногами на свою кровать, забился в угол, взгляд его в кои-то веки выражал. "Забери его от меня".
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
