к нижним чинам. Известно, что наш солдат смотрит свысока и на русского крестьянина, считая его не совсем человеком; понятно, какое презрение должен он чувствовать к инородцу, в котором все чуждо ему, все дико – и наружность, и язык, и одежда, обычаи и религия, – особенно, если этот инородец в то же время еще и оборвыш. Понятно, как он должен обращаться с этим инородцем, если тот, к несчастию, чем-нибудь досадил ему. Низшие офицеры Уссурийского края, по развитию своему, в то время отличались от нижних чинов разве только умением подписывать свою фамилию. При этом, в далекой пустыне, жизнь, сопряженная со множеством лишений, с отчуждением от всего остального света – естественно, огрубляла нравы, ожесточала характер и усиливала дурные его стороны». К такой откровенной характеристике добавить просто нечего…
Далее В.И. Вагин сообщает о некоем «несчастном случае» на одном из наших пограничных караулов, который даже «приостановил переселение, хотя и не прекратил его». При этом автор очень осторожен в выражениях: «Мы можем только догадываться, в чем состоял этот несчастный случай. Источник, который мы имеем в виду, отзывается о нем очень глухо…». По мнению самого В.И. Вагина, речь идет о следующем чрезвычайном происшествии (заметим кстати, что иные авторы об этом ЧП не упоминают).
«Четырнадцать корейцев (семь мужчин и семь женщин) пришли нашему караулу и остались ночевать в одной караульне. Ночью солдаты, бывшие в караульне, стали приставать к корейкам. Мужья их заступились за жен и отогнали солдат. Немного погодя солдаты опять принялись за прежнее покушенье. Корейцы рассердились и выгнали их из избы. Те пришли в соседнюю караульню и нажаловались бывшим там солдатам; все они вместе, вооруженные, пошли в караульню, где находились корейцы, и перестреляли их. Семь мужчин и шесть женщин были убиты; седьмая женщина, тяжело раненая, кое-как доползла до ближайшего караула и заявила о происшедшем; было произведено следствие; но делу, сколько известно, дан был такой оборот, что корейцы силою, будто бы, заняли караульню и что солдаты принуждены были выстрелами выгонять их оттуда».
Из работы В.И. Вагина, как мы уже отмечали, на редкость откровенной и информативной, известно как минимум еще о двух подобных случаях насилия российских солдат над корейцами. Приводим текст дословно:
«Через один караул проходили корейцы. После их ухода оказалась пропавшей корова. В краже ее заподозрили корейцев. Офицер, командовавший караулом, собрал солдат и пустился в погоню. Корейцев настигли в какой-то яме, где они остановились на привале. В яму набросали хворосту и зажгли; а чтобы корейцы не могли убежать, яму окружили солдаты с примкнутыми штыками. Все корейцы сгорели. По этому делу также производилось следствие, и офицер, оказавшийся виновным в этом зверском преступлении, был осужден к ссылке в каторжную работу.
Совершенное почти отсутствие женщин в Южно-Уссурийском крае, естественно, разжигало плотские наклонности солдат. Переход к нам корейских женщин усилил это раздражение. Рассказывают, что один из местных начальников дал ему новую пищу: при смотре солдат он будто бы говорил им, что им теперь будет лучше, так как у них есть женщины. Понятно, что солдаты старались воспользоваться этим намеком. Это привело к возмутительным сценам: дошло до того, что один солдат изнасиловал корейскую старуху, которая и умерла от этого насилия».
В 1894 году А.Я. Максимов, обобщив работы предыдущих авторов, напомнил России о происходивших 25 лет назад событиях на корейско-русской границе: «В 1869 году в северной части Кореи сделался, вследствие повсеместных наводнений, страшный голод. Жители в отчаянии бросили свои дома и толпами хлынули в наши пределы, в которых уже нашли приют и благосостояние до полутора тысяч их единоплеменников… Со стороны корейского правительства началось жестокое преследование беглых. Многие выходцы, без различия пола и возраста, погибли в руках палачей; остальные, бросив на произвол имущество, появились в наши пределы в виде беспорядочной, охваченной паническим ужасом, толпы нищих и больных, вытерпевших в дороге всякие бедствия и страдания. Положение переселенцев было критическое. Расслабленные продолжительной голодовкой, в состоянии полного отчаяния, они нуждались в немедленной, энергичной помощи. Наши власти, не подготовленные к такому обстоятельству, потеряли голову, потому что запасы хлеба в магазинах, рассчитанные лишь на местные войска, не позволяли удовлетворить такую массу голодающих переселенцев. Часть из них кормили уменьшенными порциями хлеба; остальные мучились от голода.
Наступила зима, и за положительным недостатком свободных помещений, казенных или частных, люди стали гибнуть сотнями. Движение же из Кореи не прекращалось; напротив, начало принимать еще большие размеры. Нашли необходимым приостановить переселение корейцев во что бы то ни стало, опасаясь повальных болезней от непогребенных трупов несчастных. На корейской границе были выставлены военные кордоны, которым предписали не допускать в наши пределы ни одного эмигранта. Кордонная линия оказалась бесполезной. Корейцы массами продолжали переходить границу, причем при встрече с нашими солдатами бросались перед ними на колени, обнажали грудь и знаками просили колоть штыками, но не гнать обратно: они предпочитали умереть от штыка русского солдата, чем попасть в руки своих палачей. Не поднималась рука на несчастных, изможденных страданиями – их кормили и, по возможности, пропускали вовнутрь края».
Попытки остановить переселение
В книге Б.Д. Пака «Корейцы в Российской империи» последующие события описываются таким образом: «20 декабря 1869 года для принятия «энергичных мер к приостановке переселения корейцам» в Посьет прибыл сам контр-адмирал Фуругельм. Он вновь отправил в Кёнхын пограничного комиссара в Южно-Уссурийском крае князя Трубецкого вместе с начальником Новгородского поста, переводчиком Хан Ингуком, и выборным представителем переселившихся корейцев для переговоров «о принятии корейцев обратно с тем, чтобы им не сделано было никакого притеснения и наказания за их переход к нам и чтобы им оказано было по возвращении пособие со стороны корейского правительства».
Князь Трубецкой и сопровождавшие его лица в Кёнхыне были приняты «весьма дружелюбно». Им вручили письменное обязательство пуса (начальника – В.П.) Кёнхынского округа: «В настоящее время много наших людей перешло к Вам, за границу, по случаю неурожая. Теперь они хотят возвратиться назад, да и русские прогоняют их. Если они действительно вернутся, то я обещаю не подвергать их никакому наказанию и принять благосклонно. На будущее время обязуюсь всеми мерами препятствовать переходу корейцев за границу, на русскую землю» («Обязательства начальника Кенгенского округа Хамгенской области в Корее». Тунджи, 8-й год, 12 луны, 23-го числа).
Далее приведем фрагмент работы В.И. Вагина: «Заручившись договором (имеется в виду письменное обязательство начальника Кёнхынского округа – В.П.), губернатор (контр-адмирал И.В. Фуругельм – В.П.) отправился в деревню Тызен-хэ, где находилось 642 семейства вновь прибывших к нам корейцев. Он собрал почетных стариков и
