Читаем без скачивания Криминальные прогулки - Фридрих Незнанский

Теперь можно было подвести некоторые мрачные итоги.

Трупы опускали в подвал в разное время, так как лежали они как бы слоями: покойник – над ним слой раствора, на этом слое следующий покойник – над ним следующий слой раствора. И так далее. Некоторые лежали вдвоем под общей «скорлупой», а пару раз встретились даже трое замурованных вместе людей.

Тот факт, что могильник был устроен именно в бетонном подвале, а не в обычной яме, объяснялся, по-видимому, тем, что в этом районе был очень высокий уровень грунтовых вод. Если бы для трупов вырыли яму, то в ней постоянно стояла бы вода и это могло привести к осадке ангара. А так – сбросил покойничка в подвал, залил раствором, и все нормально. Только пол с каждым разом поднимается. Технология, язви ее…

Все потерпевшие были убиты выстрелом в голову. Чаще всего – в затылок, но иногда – в лоб или в висок. У одной женщины был прострелен глаз.

– Ну и нарыл нам этот «важняк» «висяков»… – хмуро бурчал городской прокурор Клюев, который похудел за этот день килограмма на три и уже не казался к закату таким тучным, каким был с утра. Похудел он не оттого, что ломом махал, он-то как раз не махал, в отличие, скажем, от Яковлева. Похудел он от волнения и от нашатыря, который частенько сегодня подносили к его носу медики, во множестве прибывшие на место происшествия. Лицо прокурора осунулось, и, измученный, он сидел во дворе на скамеечке, почему-то не моргая, как будто боялся даже на этот микроскопический миг остаться в темноте, из которой ему могли явиться страшные серые мертвецы.

«Как же он спать-то будет?…» – покачал головой Турецкий, проходя мимо. Впрочем, Александру и самому было не по себе. Все его сослуживцы знали, что за все время работы в прокуратуре Турецкий так и не научился спокойно смотреть на изувеченные трупы. Поэтому «важняк» почуял сейчас в Клюеве в некотором смысле «родственную душу» и тихонько подсел к нему на скамеечку.

– Вот оно как… – проговорил Александр. А потом вздохнул и совершенно без задней мысли, а просто чтобы что-то сказать, напомнил: – А вы говорили – банкет… Какой уж тут банкет…

Прокурор резко повернулся к нему, выпучил коричневые глаза и вдруг, подскочив, побежал за угол ангара.

Оттуда донеслись характерные звуки и всплескивания.

– Ну вот… – расстроился Александр. – Довел человека…

На скамейку тут же опустился перемещавшийся до этого по двору и отдававший какие-то указания подчиненным Никитин. Он вытянул ноги, ненароком обнажив штопаные коричневые носки, некоторое время смотрел на них, очевидно, размышляя, спрятать их опять или не прятать, потом решил, что таким зрелищем сегодня уже никого не шокируешь, и оставил носки в покое. После этого достал из кармана пачку сигарет и предложил Турецкому:

– Будете?

Тот взял.

Они закурили.

– Да… – протянул Никитин. – Такого в моей практике еще не было… Да и в истории города, похоже, тоже…

Он оказался прав.

Именно такую мысль и провели на следующий день в центральных статьях все тульские газеты. Пресса пестрела фотографиями ангара и укладываемых в труповозки покойников. Корреспондент одной из газет даже пробрался каким-то образом ночью в морг и сделал снимки там. Пьяный сторож того морга наутро клялся, что не открывал никому дверь и понятия не имеет, «как этот журналюга сюда попал». Но под столом у сторожа нашли пустую бутылку «Абсолюта», и, учитывая тот факт, что он никогда не покупал себе ничего дороже портвейна, этим можно было многое объяснить.

Радиостанции сняли с эфира все веселые песни и гоняли одну «серьезку», время от времени перебивая ее выпусками новостей, в которых сообщалось одно и то же: вчера, мол, на окраине города в частном автосервисе откопали тридцать семь трупов, начато следствие, начальник городского управления милиции полковник Никитин комментировать это событие пока отказался, зато мэр города заявил, что он давно уже обращал внимание вышестоящих инстанций на серьезные упущения в деле руководства тульской милицией, его не слушали, а он предупреждал, что добром это не кончится, вот оно и не кончилось и т. д. и т. п. После этого вновь шла почти траурная музыка.

Траур, впрочем, пока никто не объявлял, редакторы убрали из эфира дурацкие притопы и прихлопы по собственной инициативе, выразив этим ту подавленность, которая охватила в тот день всех жителей города.

В общественных местах внезапно стало как-то тихо, администрации парков хоть и не закрыли аттракционы, но сами аттракционы выглядели очень странно: например, в колесо обозрения садились мрачные люди, делали круг и мрачные же выходили. А круг этот они совершали только ради того, чтобы, оказавшись наверху, показать друг другу: во-он, мол, видишь, за тем мостом пустырь? Так вон тот ангар посреди него – это тот самый и есть…

Дети, катавшиеся на электрических машинках, перенимали настроение взрослых и сталкивались резиновыми бамперами без привычного в таких случаях визга и смеха, а как-то тупо и уныло. Потом выходили к родителям, те передавали им яркие воздушные шарики, и малыши молча несли эти шарики, подобно тому, как в разгар средневековой чумы угрюмые монахи несли по улицам европейских городов факелы.

В магазинах и на рынках покупки совершались тише, без эксцессов, и продавцы чувствовали какую-то странную солидарность с покупателями, не обвешивали, не тянули презрительно: «Же-е-енщина, ну вы-ы бу-удете брать сы-ыр или не-ет? Полчаса уже кру-утите!» – а клали на весы продукт и, словно забывая про него, перевешивались через прилавок: «Слыхали? А?» И многозначительно кивали головой как бы в сторону того страшного ангара. Правда, иногда они ошибались, и кивок приходился на здание мэрии или управления внутренних дел, но это все равно было в тему, потому что и тогда в сердце покупательницы находился горячий отклик: «Да, да! До чего страну довели! Кошмар! Ужас! Ни черта ведь не делают, только деньги гребут лопатой, а нам на улицу выйти страшно!»

Местное телевидение без конца демонстрировало теперь уже не фоторобот, а фотографию Виктора Сергеевича Корнева, взятую из паспортного стола. Снимок Инги Дроздовой показывали реже, потому что среди убитых ее не оказалось, а всех сейчас интересовали именно убитые – кто они, да что они, да нет ли среди них тех, кто недавно пропал без вести, и чьи родственники осаждали теперь морги с целью осмотреть тела.

Самого же Корнева искали. Искали сосредоточенно и упорно. Никитин лично контролировал ход поисков, постоянно находился на службе, не отключался ни на минуту и от этого выглядел очень устало, но сам себя усталым не чувствовал, может быть, потому, что ни на минуту не задумывался о себе, а размышлял только о деле.

Вначале сыскари хотели пройти по связям Корнева, но оказалось, что связей-то этих и нет. Ни с кем не встречался, ни с кем не провожался. Жил одиноко.

– Но в сервис-то к нему кто-нибудь приезжал? – спросили сыскари у ближайшего соседа Корнева, жившего от него на расстоянии трехсот метров.

– Ну эти… Иномарки… – развел руками сосед и даже чуть поморщился от досады, как будто снова вынужден был коснуться чего-то такого, о чем силился забыть или по крайней мере поменьше думать.

Правда, жена соседа вспомнила, что года два назад, еще до того, как на участке Корнева был построен ангар, к нему приезжала какая-то черная машина.

– А да… – почесал затылок сосед. – Было… У нас как раз тогда сын с семьей гостил…

И посетило супругов это воспоминание, когда к ним пришел Турецкий.

– Номер не запомнили? – спросил «важняк».

– Да какой там номер! – махнул рукой сосед. – Я и марку-то отсюда не разглядел…

Рабочих, которые возводили ангар, тоже найти не удалось.

Таким образом, зацепок по Корневу не было.

Тем не менее за короткое время милиция перевернула весь город, прошлась по всем подозрительным адресам, опросила всех, кого только можно было: «Не видели? Не слышали? Не знаете?» «Не видели, не слышали, не знаем…» – крутили головами криминального вида люди, и черт их поймет – то ли действительно не знали ничего, то ли просто отмахивались, не желая связываться…

На выезде из Тулы проверялись все машины, даже рефрижераторы и, наоборот, инвалидки.

Результат нулевой.

Многие, в том числе и в милиции, были уверены, что Корнева уже нет в городе.

Однако Турецкий был другого мнения. И вот почему.

Уже на следующий день после всколыхнувших город «раскопок» он встретился в диспансере с психиатром, который несколько лет наблюдал Корнева. И тот сказал:

– Мой пациент страдал той формой расстройства, которая, в числе прочего, характеризуется крайне болезненным самомнением. Малейшая нанесенная ему обида или то, что он посчитает за обиду, становится катализатором вспышки чудовищной ненависти, обращенной как на самого обидчика, действительного или мнимого, так и вообще на всех, на весь мир… – Тут психиатр помял губы, а потом чуть оторвался от стула и, подавшись через стол к сидевшему напротив Турецкому, сообщил: – Вы представляете, он нарисовал дома на ватмане мой портрет и метал в него ножи!