– А официальный агент евразиатов, он кто?
– Пока не знаем. Я думаю, европеец. Но вполне может быть и русский. Сибиряк – вряд ли, Европа и Россия в этом случае превратились бы просто в наблюдателей, а им очень важно активно участвовать в операции. Туран и Сахарский Халифат скорее всего отпадают, из-за проблем этнической морфологии. В самом деле, турку или арабу трудно укрыться в сибирском городке. Впрочем, у них на службе может быть кто угодно, но я бы на месте правительств Турана и Халифата чужакам не доверял. Так что роль наблюдателей остается именно этой парочке.
– Как знать, как знать… Японокитай, вон, не постеснялся…
– В Алзамае много людей восточных морфем. Поди разберись – кто перед тобой, тувинец, хакас или маньчжур. Или японец. Это только специалисты на глазок определят. Или сами восточники.
– Ну, и что ты можешь сказать о японокитайской делегации, – поинтересовался Варга. – На глазок? Маньчжуры они или же японцы?
– Гейдж разбирается.
– Гейдж? – Варга приподнял брови.
– Ну, туркмен-овчар, Гришкой его называют. С нами летел. Не помните?
Варга с Сулимом летели первым классом, а остальной народ – в бизнесе. Сулим своих ребят во время полета почти и не видел.
– А, Гришка… – Варга зашевелил бровями, вспоминая. – Это пегий такой? Так его Гейдж зовут на самом деле?
– Не знаю. Может, и Гейдж. Я у него паспорт не спрашивал. Да и сохранился ли у него подлинный паспорт? Сомневаюсь.
Варга поудобнее умостился в кресле.
– Впрочем, ладно. Что по основной программе?
– Шарадниковы и Испанец пока ничего не выяснили. Никаких зацепок, совершенно никаких. Нет в окрестностях города никаких заброшенных деревень, никаких частных владений, никаких тайных сект. Ничего похожего. Такое впечатление, что волки возникли прямо из воздуха… что косвенно подтверждает догадки, которые я высказывал еще на «Чирс». По своим каналам я пытаюсь составить карту распределения наиболее частых наблюдений НЛО в этом районе, авось что и нарисуется. А потом надо будет по тайге рыскать, скорее всего. Конкуренты в городе сидеть явно не станут. Осмотрятся, обнюхаются, возможно поцапаются слегка… И в тайгу. Нечего в Алзамае делать, поверьте моему опыту.
– Верю, – согласился Варга. – Ладно, будут новости – докладывай немедленно.
Сулим кивнул, и ушел к себе. В номер этажом ниже.
* * *
Довольно долго Генрих кружил по Шадченко и окрестным переулкам, пытаясь снять жилье. Домики здесь были махонькие, выращенные бог знает когда, еще до коррекции, наверное. В основном одноэтажные, но кое-где на стенах виднелись следы новомодных прививок и новенькие вторые этажи, гораздо светлее и свежее первых. Прививки эти вливали в дремотную генную структуру домов мощнейший весенний импульс, и некоторое время даже полумертвые старинные дома начинали тянуть из почвы воду и минералы, менять кору; они принимались расти ввысь, словно молодые, а умелые прививки направляли этот рост куда следует. Чаще всего, отрастив второй этаж, дома успокаивались, и снова погружались в дремотное состояние, но иногда кто-нибудь не рассчитывал дозу или состав биокатализатора, и подстегнутые дома начинали расти вширь…
Комнату Генрих нашел как раз в таком обновленном доме. Ему и сдали недавно отрощенный второй этаж, еще пахнущий смолкой и клейкой зеленью. Хозяева привитых домов частенько так поступали – пускали обживать новые помещения приезжих постояльцев. У самого окна колыхались куцые ветви, покрытые маленькими, с ноготь, листьями. Веткам этим только предстояло за нынешнее лето отрасти на положенную длину, перестать заслонять окна и образовать красивую корону-карниз.
Генрих быстро сговорился с сухопарой, как вобла, теткой-борзой о плате, получил ключ, остро пахнущий свежими феромонами, занес наверх сумку, выпустил на всякий случай жучков, и спустился. Ему очень понравилось, что на второй этаж вела отдельная лестница, еще светлая и слегка прогибающаяся под ногами, не затвердевшая как следует. Домашняя харза, сидя на перилах, сердито застрекотала на Генриха, но он погладил ее, почесал спинку, и та умолкла, с интересом обнюхивая руку.
– Давай, давай, запоминай меня, хаська, – пробормотал Генрих. – Чтоб ночью не орала, когда вернусь…
Харза еще раз взглянула на Генриха, и ловко перескочила на обычное дерево, что росло рядом с лестницей. Генрих кивнул хозяйке, которая наблюдала за ним в окно, и направился к калитке.
Он прошел улицей Шадченко, утопающей в тени старых деревьев. На обочинах тротуара лежал толстый слой пожелтевшей от времени хвои. Рыжие таежные муравьи торили по человеческой улице свою собственную оживленную трассу. Генрих переступил через плотный строй муравьев, осатанело тянущих на себе всякий сор – листики, веточки, дохлых жуков и иссохших жужелиц, и даже желтоватые крупинки сахара, награбленные в каком-то из соседних домов.
Потом Генрих узрел рейсовый биобус, идущий куда-то в центр, и торопливо досеменил до остановки в полусотне метров впереди. В салоне было почти пусто – трое рабочих (все – местные лайки), бабуля-пинчер, да на задней площадке разноморфная пацанва с ранцами. Генрих отдал водителю монетку и уселся на переднее место справа, чтоб смотреть в лобовое стекло. Старый скрипучий «Лось», не просыпаясь, тянул заученным за долгие годы маршрутом, машинально притормаживая перед остановками. Водитель почти и не трогал управление. Это был очень надежный и очень трогательный дуэт: старый седой шофер и старый биобус с помутневшими от возраста фасетками на глазах. Эдакий полусимбиоз-полудружба…
До центра Генрих добирался минут двадцать. Углядев в окошке вживленные в фасад длинного здания-селектоида буквы («РАЛЬСОВОКЗАЛ»), он решил выйти.
Толпа на тротуаре совсем рядом с остановкой биобуса сразу же привлекла его внимание. Чувствовалось нечто тревожное в сдавленных возгласах, в гуле, в коротких суетливых движениях людей. Что-то такое, отчего Генрих сразу же вспомнил убийства в Берлине и тамошних случайных зевак, растерянных и потрясенных до глубины души.
– Врача! Кто нибудь вызовите врача!
– Молодой человек! Вы слышите меня?
– Да не слышит он! Это шок, болевой шок, точно вам говорю!
– Врача вызовите!
– Боже мой! Кость вышла!
– И полицию вызовите! Кто же это его, а?
Долговязый Генрих, проходя мимо, взглянул поверх голов и едва не обомлел.
На асфальте лежал Франсуа, бледный, как рисовая шелуха. Левая нога у него была согнута под каким-то совершенно немыслимым углом.
Словно почувствовав напарника, Франсуа открыл глаза. Генрих беспомощно глядел на него.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
