— Мягкий зна-ак, — тоже с хрипотцой подпел Женька-подлец, и мы опять все трое рассмеялись — мы с Женькой над мягким знаком, а Травка над нами:
— Не кайф, а кейф, невежды! И все равно — не хочу и не буду!
— А чего же ты хочешь-то? — От первой за день сигареты я и вправду немного как бы прибалдел: хотелось кричать как будто с середины моря, стоя в нем по колено. — Приказывай!
— Я хочу — петь! Или нет, я хочу, чтобы вы пели для меня, а я захочу — подпою, не захочу — не буду, как понравится, вот так.
Хрусталик озадачился:
— Чего бы такого нам спеть?
— Знаю!.. — Я уселся за фортепьяно и с ходу заиграл и запел «Па-дам» по-французски, остальное по-русски, то бишь без слов, вернее «ля-ля».
Ну, как я и ожидал, заслышав наш первый вальс, она тут же расцвела и засияла, и, конечно, запела вместе со мной своим дивным цыганским тембром, кстати, очень похожим на Пиаф.
Женька, слушая нас, растопырил глаза, как коза у Чуковского, и наверняка тоже хотел запеть с нами. Но вдруг глаза его устремились поверх меня в прихожую и еще больше растопырились.
Я обернулся.
Мать и отец — мои долгожданные предки — входили в открытую дверь. Мать налегке, с сумочкой и ключами, отец — с двумя чемоданами… и… и… остановились наконец, с удивленными улыбками взирая на наше безмолвное трио у рояля.
— Здравствуйте… — сказала мать немного в замешательстве.
— Нас музыкой встречают, — съюморил отец. — Это замечательно. Ну здра-асте!
Женька нашелся первым:
— С приездом!
— Здрасте, здрасте, — тоже вроде бы радостно сказал и я, поднимаясь к ним навстречу и заметив краем глаза, как Травка, поздоровавшись еле слышно, перешла, будто прячась, за рояль. — Что это вы так рано?.. — Ужасно краснея, я подошел к матери, склоняясь для поцелуя.
Мать прикоснулась к моей щеке уголком накрашенных губ, тут же пальцем стерев след помады, простодушно удивилась:
— Разве рано?.. — Но и смутилась, конечно.
— В самом деле, — смеялся отец, обнимая и целуя меня в свою очередь, — почему же рано? Двадцать шестое апреля — не ждал?
— Да нет, я просто забыл, какое сегодня число.
— Счастливые часов не наблюдают? Ну-ну, ну-ну…
С веселым любопытством взглянув на гостей, отец кашлянул, не найдя больше слов, но вдруг как бы вспомнил об оставленных за раскрытой дверью вещах: — Ой, простите, я сейчас… — и вышел на площадку.
— А мы-ы, — умиленно воскликнула мать, — минуты считали! Так устали, так соскучились!
— Да-а, — подтвердил отец, ввозя на тележке еще один чемодан и с трудом волоча другой рукой какую-то, похоже, книжную, упаковку. — В гостях хорошо, а дома лучше. Истина на все времена. Родная речь, родные лица…
Я помогал матери снять пальто, вешал его на вешалку, и голос отца доходил до меня как сквозь вату в ушах.
— С каждым разом мы все больше убеждаемся: жизнь без Родины не жизнь. — Попутно отставив чемоданы в сторону, он тоже стал раздеваться. — Я не вру, мать? — спросил он с улыбкой, проходя мимо нее к вешалке.
— Да, да, — со вздохом облегчения и радости кивала мать, слегка поправляя перед зеркалом прическу и примеряясь к своим, очевидно, новым серьгам. — Кстати, Вовочка, разве у тебя сегодня нет занятий?
— Нет, — сказал я и опять покраснел.
— А мы считали… Какой сегодня день?
— Четверг. У нас переменилось расписание — перед сессией.
— Ну тем лучше, — сказал отец, — увиделись сразу, отпразднуем вместе с твоими друзьями.
Раздевшись, он тоже заглянул мимоходом в зеркало рядом с матерью, взбил пятерней свои редеющие волосы и, как бы окончательно освобождаясь от последорожной суеты, снова повернулся ко мне.
— Ну здорово, сын… — Широко улыбаясь, взял меня на плечи, оглядел с головы до ног и обратно, как будто сто лет не видел, встряхнул, довольный. — Ты, я вижу, не очень скучаешь без нас, да?.. — И обратился наконец к гостям: — Ну, Женю я знаю. Здравствуй еще раз. — Пожал ему руку. — А с вами, красавица, мы, кажется, не виделись. Сын, познакомь нас, пожалуйста…
И вдруг Травка отделилась от рояля и быстро, ни на кого не глядя, прошла в прихожую, сняла с вешалки свою куртку, встала в свои туфли, нечаянно уронила куртку и сама же, опередив недоумевающую мать, подняла.
— Куда ты? — испуганно спросил я, еще ничего не понимая.
— Извините… — тихо сказала она и, не надевая куртки, быстро открыв и закрыв за собой дверь, вышла.
Черт знает, что такое со мной случилось. Я словно остолбенел, и только через несколько секунд после того, как четко автоматом сработал наш дурацкий замок, щелкнувший задвижкой, очнулся, бросился к двери и забился, задергался, сотрясая всю стену вместе с дверной ручкой, потому что по закону подлости запутался в простейшем механизме замка.
Когда я все-таки прорвался и, задыхаясь от бессилия, выскочил на лестничную клетку, каблуки ее уже стучали в быстром беге далеко внизу, на первом этаже.
Ох, нелепость какая — и то, что она убегала, и то, что я за ней гнался.
Но самое нелепое — я не знал ее имени, а крикнуть по-другому язык не повернулся.
Я онемел от ужаса, досады и отчаянья, рванулся было вниз по лестнице, перемахивая враз по три-четыре ступени, но оступился — шлепанцы сволочные! — схватился инстинктивно за перила, крутанулся по инерции, ударился коленом и бедром о металлические прутья и, оседая задом на ступени, ногами кверху, услышал, как громко скрипнула и громыхнула внизу тяжелая входная дверь.
Ах, шлепанцы… я поискал их глазами: один был рядом, другой скатился, как лыжа, к нижней ступеньки пролета и лежал там подошвой вверх.
Подцепив ногой ближний и подтянувшись на руках, я поднялся, проскакал на одной ноге в шлепанце ко второму, но тот никак не хотел переворачиваться — пришлось нагнуться, перевернуть рукой.
На серый бетон вдруг упали крупные, словно дождевые, капли: оказалось, я молча плакал, не замечая этого, как женщина, а когда заметил, то и вовсе ослабел от жалости к себе.
Я присел на ступеньку, пережидая слезный поток, но горечь обиды, вспухшая в горле, еще долго не таяла, не отпускала.
Бегство — такое внезапное, без объяснений — никак не вмещалось в мой скудный разум, хотя нетрудно было догадаться, что, наверное, она, как чистая душа, испугалась и растерялась от внезапной встречи с предками в нашей ситуации и, заметив и мою такую же растерянность, не захотела обременять меня собой, а я… я дал ей уйти, и это непростительно вдвойне.
Дальше во многом я повел себя глупо и мерзко, как типичный инфантильный переросток.
Просохнув от слез, я решил отыграться на родителях, без вины виноватых.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
