делают свою работу, бросая на нас украдкой взгляды, полные суеверного страха и научного любопытства. Я помогаю им, объясняя земные показатели, которые для них тайна за семью печатями. Что такое ХГЧ, как работает прогестерон, какие процессы происходят на ранних сроках у человека. Они правят алгоритмы, вводят новые данные, строят модели.
Я лежу на платформе, пока сложные сканеры, теперь настроенные по-новому, водят по моему животу. Пока меня осматривают каким-то странным оборудованием, которого я никогда не видела.
Хорас стоит рядом, не отрывая взгляда от главного экрана. Его рука сжимает мою так крепко, что кости ноют, но я не жалуюсь. Мне нужна эта связь.
Наконец-то, Заркон подходит. Его лицо мрачное.
— Император… данные подтверждаются. Беременность есть. Но… — он делает паузу, как будто боится продолжать. — Эмбрион использует ресурсы организма матери с… неестественной скоростью. Его метаболизм гиперактивен. Он растет не по дням, а по часам. Наши прогнозы… — он переводит взгляд на меня, и в его глазах нет злобы, только холодный медицинский факт. — Организм Императрицы не выдержит такой нагрузки. К моменту родов, если они вообще наступят естественным путем… он иссушит ее полностью. Она не выживет.
Воздух вырывается из моих легких. Но страх отступает перед внезапной, яростной волной протеста.
— Нет, — говорю я тихо, но так, что все замирают. — Я не позволю. Даже не смейте думать об этом.
— Лика, — начинает Хорас, но его голос надламывается.
— Я САМА УМРУ, НО ЕМУ НЕ ПОЗВОЛЮ! — кричу я, впервые за все время повышая на него голос в каком-то странном бешенстве. Это уже не про мое тело. Это про то, что внутри. Про эту крошечную, невозможную жизнь, которая уже часть меня. Часть нас.
Хорас смотрит на меня, и в его синих глазах я вижу не возражение. Я вижу ту же боль, тот же ужас и… понимание.
— Если умрешь ты, умру и я, — напоминает он мне тихо, но так, чтобы слышали все. — Я тебе об этом говорил. Симбиоз.
В лаборатории становится так тихо, что слышно гул процессоров.
— Тогда мы оба умрем, — говорю я, глядя ему прямо в глаза, и в моем голосе нет истерики. Есть принятие.
Это мое нерушимое табу. С моими земными показателями. Со всем, что я успела пережить, и сколько бы я врачей не посещала, все твердили, как один, что если я когда-нибудь сделаю это. Решусь на этот ужасный поступок, то я уже никогда не смогу иметь детей. И я не позволю этому случиться. Даже если на кону моя жизнь.
— Мы умрем оба, но оставим после себя жизнь. Твою… нашу расу будет спасать не абстрактный геном. А твой прямой наследник. В котором будет и твоя сила, и… моя человечность. У которого в крови будет мой генотип.
Заркон качает головой, его профессиональная холодность берет верх.
— Император, это безумие. Мы должны рассмотреть вариант… прерывания. Чтобы спасти Императрицу. Она ключ, носительница…
— Она моя жена, — перебивает Хорас, и его голос становится ледяным, не терпящим возражений. — И она сказала «нет», — он оглядывает всех присутствующих взглядом, от которого по телу пробегает мелкая дрожь. — Тема закрыта. Категорически. Любой, кто посмеет впредь поднять вопрос о прерывании беременности, будет считаться предателем и посягнувшим на жизнь наследника престола. Ясно?
Ученые молча кивают.
Но один из них, помоложе, с горящими глазами фанатика, делает шаг вперед.
— Но, Император! Она Императрица! Источник исцеления! Мы должны спасти ее жизнь во что бы то ни стало! Ребенок… ребенок — это лишь призрачная возможность! Мы не можем гарантировать, что в нем будет ее геном. Она реальность! Мы должны спасать именно ее!
Хорас поворачивается к нему. Медленно. Его синие глаза кажутся почти черными от подавленной ярости.
— Ее решение — мое решение, — произносит он, и каждое слово падает как камень. — Сейчас и навсегда. Ваша задача — не советовать. Ваша задача — найти способ, чтобы помочь ей выносить и родить этого ребенка. ЖИВОЙ. И здоровой. Всем остальным я займусь сам.
Он подходит ко мне, осторожно отключает датчики и помогает мне сесть. Потом оборачивается к ученым.
— Все. Выйдите. Немедленно.
Они уходят, оставляя нас одних в стерильной тишине лаборатории. Хорас опускается передо мной на колени. Кладет голову на мои колени, и его могучие плечи слегка трясутся.
— Сумасшедшая, — шепчет он в ткань моего халата. — Самоотверженная, безумная.
Я кладу руку на его такие непривычно мягкие волосы.
— Я не могу, Хорас. Это мой единственный шанс стать матерью. Да, возможно, мой организм слаб, но какой смысл в моей жизни, если я собственными руками загублю жизнь ни в чем не виноватого ребенка. Тем более ребенка, который развивается слишком стремительно. Он уже не бездушный пузырек. Он человек. И не ты ли мне сказал, что мы одно целое? — говорю я тихо. — И это… это наше целое. Я не отдам его. Даже ради своей жизни. Потому что это… наше.
Он поднимает голову, и его синие глаза полны отчаяния.
— Я найду способ, — говорит он, и это клятва. — Я найду способ спасти вас обоих. Я обещаю.
И я верю ему. Потому что в его глазах я вижу не только императора, несущего бремя. Я вижу отца. И мужа. И в этой роли он страшнее и сильнее, чем когда-либо был в роли Космического Императора.
Глава 28
Лика
Время на Ксайлоне теряет всякий смысл. Оно измеряется не днями и ночами под искусственным небом покоев, а ударами одного общего сердца. Его, моего, и того маленького, бешеного стука, что звучит все громче и громче внутри меня.
Беременность от Хораса — это война. Красивая, священная, но война. Мое тело — поле боя, где происходит невозможное. Наш ребенок растет со скоростью, которую ученые отказываются комментировать, лишь обмениваясь паническими взглядами. Мой живот округляется, набухает, становится твердым и тяжелым за считанные дни. К концу первой недели я уже не вижу своих ног. К концу второй с трудом поворачиваюсь с боку на бок.
Боль становится моим постоянным спутником. Тупая, ноющая в пояснице, острая и дергающая в связках. Тошнота не отступает ни на секунду, превратившись в фоновый гул существования. Я ем через силу, потому что знаю, что это нужно ему. Но каждая ложка кашицы, которую готовят по моим земным рецептам, дается с боем.
Хорас почти не отходит от меня ни на шаг. Он превратил наши покои в штаб. Сюда стекаются отчеты, здесь он проводит совещания с учеными, не поднимаясь с кресла у моей кровати. Его синие глаза… теперь всегда синие,
