Последние годы жизни Шокли провел в полном одиночестве. Часть его бывших друзей сочла его сумасшедшим, часть — опасным психопатом с Нобелевской премией, а часть — истерически стремящимся к славе бесноватым старцем. Лишь его жена Эмми была с ним, считая, что генетические теории мужа представляют большую ценность, чем то, что он сделал для физики. Женщины часто любят не только своих мужей, но и их теории… даже когда они безусловно ложные.
Нобелевский лауреат Уильям Шокли один из примеров тех людей, кто убежден в своем превосходстве и не желает иметь никаких пороков. Стремление к совершенству иногда может показать, насколько мы несовершенны.
Сердечный привет,
ЯЛВ
Варшава, четверг
Пан Януш,
я лежу на диване, слушаю берлинское «Радио Джаз» и прихожу к выводу, что на свете полно таких жен, как жена профессора Шокли. Они не хотят увидеть своих мужей такими, какие они есть на самом деле, по разным причинам — ради собственной выгоды и из-за обычного страха. Поэтому в конфликтных ситуациях все их недостатки превращаются в индивидуальные особенности, характера и объясняются словами: ну что же, мой муж другой. А иногда они добавляют: выдающийся. Я знаю многих женщин, которые каждый день терзают ближайшее окружение своей фрустрацией, вызванной тем, что они продолжают играть роль половины в неудачных и давно уже умерших парах. Терзают? Да, терзают, в мельчайших деталях «прорабатывая» характеры своих мужей в бесконечных телефонных разговорах.
Мой телефон молчит лишь тогда, когда мужья посвящают своим женам целый день, не смотрят на них с ненавистью, не выходят из дома без мобильного телефона и не были уличены во лжи.
Удивительно, сколько женщин обманывают себя в этом отношении. Даже когда любовь, к которой они привыкли, давно полиняла, и это заметил бы даже слепец.
И каждый день, поднося трубку к уху, чтобы яко бы поделиться своими чувствами, а на самом деле пожаловаться на неверного, холодного, плохого мужа, они делают это только для того, чтобы услышать: перестань, он вовсе не так плох. Ты так считаешь? — переспрашивают они с надеждой в голосе.
В тот момент хочется закричать: «Ты с ума сошла, женщина? Собирай вещи и беги куда глаза глядят. Не трать на него свою жизнь. Уважай себя».
Напиши на листке, каким человеком ты была до того, как встретила его. Другим. Что случилось с женщинами, которые перестали замечать, с кем они проводят ночи и дни, что этот человек их не уважает, не любит и относится к ним хуже, чем они того заслуживают?
Звонит телефон, та же история, тот же сценарий. Не звонил, не звонил, а тут вот взял да позвонил. Вчера был милый, сегодня сволочь, а завтра… Легко догадаться. Я иногда думаю, как бы я повела себя на его месте? Стала бы я уважать женщину, готовую стерпеть все? А может, ее безволие и покорность вызвали бы во мне агрессию, желание пойти на сторону, но прежде всего нагнали бы на меня неодолимую скуку от уклада, в котором я существую? Порочного уклада….
Наконец-то я купила телефон, который определяет номер звонящего…
С уважением,
МД
Джебелъ-Али, Объединенные Арабские Эмираты, пятница, вечер
Пани Малгожата,
есть страны, где Вам не пришлось бы покупать такой телефон. И не только потому, что уже давно телефоны, в которых не высвечивается номер звонящего, непоколебимые традиционалисты могут приобрести только в антикварных магазинах. В этих странах женщины не рассказывают «тех самых историй с тем самым сценарием», что, однако, не означает, что у мужчин в этих странах нет «невыносимых пороков». Несогласие сосуществовать в одном измерении с пороком (потому что, в сущности, именно из этого несогласия берет начало фрустрация Ваших подруг) для женщин той страны, где я сейчас нахожусь, является чем-то столь же абстрактным, как и восьмимерное искривленное время-пространство. При этом мужчины здесь наверняка имеют гораздо больше пороков (но конечно, только если на все это смотреть с перспективы нашей, западной, культуры и традиции), чем партнеры Ваших подруг, что звонят Вам вечерами.
Чувство несогласия появляется у нас тогда, когда существует по крайней мере виртуальный образ некоей альтернативной, более совершенной системы, к которой мы начинаем стремиться. Так, например, появились феминизм и гендеризм, которые для большинства женщин в Польше ассоциируются, в частности, с Вашим именем и с тем, что Вы пишете в своих книгах и статьях и о чем рассказываете по телевизору. В Эмиратах феминизм отсутствует. Это факт. Зато не могу представить себе, что это означает также отсутствие «несогласия»…
Сидел я сегодня в Дубае в кафе, в два раза большем, чем варшавский торговый центр «Галерея Мокотув», смотрел на идущих в полуметре за своими мужчинами арабок и думал, не хотели бы они иметь здесь свою Домагалик.
Я представил Вас в черной, до земли, длинной абайе (своего рода сермяге) и в прикрывающей Ваши волосы и лицо шиели. Я вообразил, как могли бы выглядеть Ваши глаза в прямоугольном вырезе черной шиели. И захотели бы Вы тогда вообще показаться перед миром. Потому что существует возможность, что Вы были бы более ортодоксальной и носили бы черную шелковую шиель, целиком закрывающую лицо. Но такую, полностью закрытую, Домагалик я не мог себе представить. Да и не хотелось.
Этот вырез — единственное место, которое позволяет увидеть в женщинах их женственность. Кроме того, женственность этих женщин можно только вынюхать. Арабы создали первые духи, смешивая экстракты жасмина, розы и лилии, еще пять тысяч лет тому назад. Так и здесь, в Омане, производятся легендарные самые дорогие в мире духи «Amouage», составленные парижским парфюмером Ги Робером из ста двадцати эссенций, отобранных им из четырех тысяч. Весь Дубай пахнет, как парфюмерный магазин на Елисейских Полях. В моем представлении: у Вас был бы немного больший вырез в шиели и от Вас исходил бы аромат «Amouage».
От других женщин Вас только и отличали бы эти несколько миллиметров отсутствующего материала вокруг глаз. Возможно, и Вы тоже шли бы за своим мужчиной, но на расстоянии 30 сантиметров, а не полуметра. И на этом наверняка кончился бы для Вас доступный набор средств продемонстрировать свой феминизм. И я думаю, если бы Вы родились здесь, воспитывались и ходили бы в местную школу, Вам никогда не пришла бы в голову мысль о «несогласии».
Я не знаю, о чем думают эти женщины на сон грядущий. Но мне говорили, что я ошибаюсь, представляя, что засыпают они несчастными.
Наше представление об эмансипации и равенстве женщин известно здесь широко. Никто не запрещает женщинам в абайях читать переводы феминистских памфлетов Элис Шварцер. Если бы «Впрост» с Вашими фельетонами существовал на арабском языке, то нецензурированный журнал лежал бы на полке рядом с другими журналами во всех киосках. Женщины в абайях живут так, как живут, это их собственный выбор. Их подчиненность мужчинам, как мы ее воспринимаем, только видимость, а смирение с этой подчиненностью относится к числу основных способностей, которые требует от них их жизнь. Это идет от традиции, религии и от естественной убежденности, что такая модель жизни — самая лучшая. В том числе и для них самих. В стенах своего дома, когда вблизи нет чужих мужчин, а только муж, брат или отец, женщины снимают свои абайи и свои шиели и за чашечкой кофе обсуждают со своими мужьями на равных все, что касается семьи, которая в арабском мире — самое важное. Им не мешает то, что у их мужа есть еще три семьи с тремя женами, что они не знают номеров мобильников своих мужей и что им нельзя спросить, куда идет их муж сегодня вечером. Сегодня, в пятидесяти километрах от Дубая, на пляже в Джебель-Али, где полным-полно европейских женщин в бикини, я думал: если бы Вы жили здесь, Вы тоже считали бы такое их поведение порочным.
Но в одном Вы можете быть уверены: если бы Вы жили здесь, Ваш телефон не звонил бы по вечерам…
Сердечный привет,
ЯЛВ
Варшава, суббота
Пан Януш,
иногда у меня возникает впечатление, что многое Вы воспринимаете очень серьезно и слишком принципиально. Но это не упрек. К примеру, мой феминизм. Для Вас это идеология, а для меня стиль жизни. Моей жизни. Без шествий, речовок и ненужных манифестаций. Вы только подумайте, разве это не прекрасно, что мое восприятие мира уравновешивается профессией, которой я себя посвятила? И у Вас также, правда? Должно быть, поэтому я не верю, что женщины — не важно, где они живут, на Северном полюсе или в африканских трущобах, — не делятся друг с другом своими жизненными историями. Они делятся, но только в им одним известной кодировке. С помощью шифра, нам не понятного и который практически невозможно взломать.
