Она открыла глаза. Очертания комнаты стали резче. Она сделала слабый жест рукой и откинула одеяло.
Убийца со своим маленьким красным личиком спокойно смотрел на Дэвида Лейбера. Его голубые глазки были безмятежны.
– Эй! – воскликнул Дэвид, улыбаясь, – да он же чудесный малыш!
Доктор Джефферс ждал Дэвида Лейбера в тот день, когда он приехал забрать жену и новорожденного домой. Он усадил Лейбера в кресло в своем кабинете, угостил сигарой, закурил сам, пристроившись на краешке стола. Откинув голову, он пристально посмотрел на Дэвида и сказал:
– Твоя жена не любит ребенка, Дэвид.
– Что?!
– Он ей тяжело дался. И ей самой потребуется много любви и заботы в ближайшее время. Я не говорил тогда, но в операционной у нее была истерика. Она говорила странные вещи, я не хочу их повторять. Могу сказать только, что она чувствует себя чужой ребенку. Возможно, все можно уяснить одним вопросом. – Он глубоко затянулся и спросил: – Это был желанный ребенок?
– Почему ты спрашиваешь?
– Это очень важно.
– Да, да, конечно. Это был желанный ребенок! Мы вместе ждали его. И Алиса была так счастлива, когда поняла, что…
– Это усложняет дело. Если бы ребенок не был запланирован, все свелось бы к тому случаю, когда женщине ненавистна сама идея материнства. Значит, к Алисе все это не подходит. – Доктор Джефферс вынул изо рта сигару и задумчиво почесал подбородок. – Видно, здесь что-то другое. Может быть, что-нибудь, скрытое в прошлом, сейчас вырывается наружу. А может быть, временные сомнения и недоверие матери, прошедшей через невыносимую боль и предсмертное состояние. Если так, то немного времени – и она исцелится. Но я все-таки счел нужным поговорить с тобой, Дэйв. Это поможет тебе быть спокойным и терпеливым, если она начнет говорить, что хотела бы… ну… чтобы ребенок родился мертвым. Ну а если заметишь что-нибудь странное, приезжайте ко мне втроем. Ты же знаешь, я всегда рад видеть старых друзей. А теперь давай-ка выпьем по одной за… за младенца.
Был чудесный весенний день. Их машина медленно ползла по бульварам, окаймленным зеленеющими деревьями. Голубое небо, цветы, теплый ветерок. Дэйв много болтал, пытаясь увлечь Алису разговором. Сначала она отвечала односложно и равнодушно, но постепенно немного оттаяла. Она держала ребенка на руках, но в ее позе не было ни малейшего намека на материнскую теплоту, и это причиняло почти физическую боль Дэйву. Казалось, она просто везла фарфоровую статуэтку.
– Да, – сказал он, принужденно улыбнувшись. – А как мы его назовем?
Алиса равнодушно смотрела на пробегающие за стеклом деревья.
– Давай пока не будем думать об этом. Лучше подождем, пока не найдем для него какое-нибудь исключительное имя. Не дыми, пожалуйста, ему в лицо, – ее предложения монотонно следовали одно за другим.
Последнее не содержало ни материнского упрека, ни интереса, ни раздражения.
Дэйв засуетился и выбросил только что раскуренную сигару в окно.
– Прости, пожалуйста, – сказал он.
Ребенок лежал на руках матери. Тени от деревьев пробегали по его лицу. Голубые глаза были широко раскрыты. Из крошечного розового ротика доносилось мерное посапывание. Алиса мельком взглянула на ребенка и передернула плечами.
– Холодно? – спросил Дэйв.
– Я совсем продрогла. Закрой, пожалуйста, окно, Дэвид.
Ужин. Дэйв принес ребенка из детской и усадил его на высокий, недавно купленный стул, подоткнув со всех сторон подушки.
– Он еще маленький, чтобы сидеть на стуле, – сказала Алиса, пристально разглядывая свою вилку.
– Ну все-таки забавно, когда он сидит с нами, – улыбаясь, сказал Дэйв. – И вообще у меня все хорошо. Даже на работе. Если так пойдет Дальше, я получу в этом году не меньше пятнадцати тысяч. Эй, посмотри-ка на этого красавца. Весь расслюнявился.
Вытирая ребенку рот, он заметил, что Алиса даже не повернулась в сторону сына.
– Я понимаю, это не очень интересно, – сказал он, снова принимаясь за еду, – но мать могла бы проявлять больше внимания к собственному ребенку
Алиса резко выпрямилась:
– Не говори так! По крайней мере, в его присутствии! Позже, если уж это необходимо.
– Позже?! – воскликнул он. – В его присутствии, в его отсутствии… Да какая разница? – Внезапно он пожалел о сказанном и обмяк. – Ладно, ладно. Я же ничего не говорю.
После ужина она позволила ему отнести ребенка наверх, в детскую. Она не просила его об этом. Она позволила ему. Вернувшись, он заметил ее у радиоприемника. Играла музыка, которую она явно не слушала. Глаза ее были закрыты. Когда Дэйв вошел, она вздрогнула, порывисто бросилась к нему и прижалась губами к его губам. Дэйв был ошеломлен. Теперь, когда ребенка не было в комнате, она снова ожила. Она была свободна.
– Благодарю тебя, – шептала она. – Благодарю тебя за то, что на тебя всегда можно положиться, что ты всегда остаешься самим собой.
Он не выдержал и улыбнулся:
– Моя мать говорила мне: “Ты должен сделать так, чтобы в твоей семье было все, что нужно”.
Она устало откинула назад свои блестящие темные волосы.
– Ты перестарался. Иногда я мечтаю о том, чтобы у нас было так, как после свадьбы. Никакой ответственности, никаких детей. – Она сжимала его руки в своих, лицо ее казалось неестественно белым.
– О Дэйв! Когда-то были только ты и я. Мы защищали друг друга, а сейчас мы защищаем ребенка, но мы сами никак не защищены от него. Ты понимаешь? Там, в больнице, у меня хватало времени, чтобы подумать об этом. Мир полон зла…
– Действительно?
– Да, это так! Но законы защищают нас от него. А если бы их и не было, нас защищала бы любовь. Я не смогла бы сделать тебе ничего плохого, потому что ты защищен моей любовью. Ты уязвим для меня, для всех людей, но любовь охраняет тебя. Я совсем не боюсь тебя, потому что любовь смягчает твои неестественные инстинкты, гнев, раздражение. Ну а ребенок? Он еще слишком мал, чтобы понимать, что такое любовь и ее законы. Когда-нибудь мы, может быть, научим его этому. Но до тех пор мы абсолютно уязвимы для него.
– Уязвимы для ребенка? – Дэйв отодвинулся и пристально посмотрел на нее.
– Разве ребенок понимает разницу между тем, что правильно, а что нет?
– Нет, но он научится понимать.
– Но ведь ребенок такой маленький… Он просто не знает, что такое мораль и совесть… – она оборвала свою мысль и резко обернулась. – Этот шорох! Что это?
Лейбер огляделся:
– Я ничего не слышал… Она не мигая смотрела на дверь в библиотеку. Лейбер пересек комнату, открыл дверь в библиотеку и включил свет:
– Здесь никого нет. – Он вернулся к ней: – Ты устала. Идем спать.
Они погасили свет и молча поднялись наверх.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
