– Я же вам говорю! Ни одна пылинка на него не сядет. Вот увидите!
И тут мы завернули за угол.
Контейнер мы действительно увидели сразу. Ещё бы! В сером от надвигающихся туч сумраке виден был только он – он сверкал на всю сортировочную. Джамаль, правда, не потерял дар речи, но от ярости мог повторять только два слова, будто его заклинило:
– Что это? Что это? Что это?
А я только глупо ухмылялся, не веря своим глазам. Казалось, за то короткое время, что мы отсутствовали, над контейнером потрудилась целая шайка вандалов. Сверху донизу он был испещрен головоломными закорючками и знаками, нанесенными аэрозольной краской. И такими яркими, что от них глаза слезились. Не пощадили даже креплений контейнера к платформе. Мой груз устрашала теперь смесь росписей в стиле диско семидесятых годов и раскраски вагонов нью-йоркской подземки, плюс всё это смахивало ещё на причудливое малайское письмо. Я невольно стал искать свои чёрные очки.
Менеджер разразился целой тирадой на урду, и хотя я урду не знаю, но понял, что это набор изысканных проклятий. Его как будто прорвало.
– Маленькие стервецы! Я их наизнанку выверну! Кишки выпущу! Родителей надо штрафовать – не смотрят за своим отродьем! То они таскают что попало, то камни на рельсы наваливают! То в футбол гоняют под проводами высокого напряжения! Ух! Да ещё расистские лозунги на воротах ляпают, эти скинхеды! Я им… – Но тут он вспомнил обо мне. – Ох, сэр, извините, – какой позор! Но вы не беспокойтесь, не беспокойтесь. Сейчас же сообщу транспортной полиции, вызову бригаду с галлонами – да, именно с галлонами пятновыводителя! Это вас задержит не больше чем на несколько минут!
Мне с трудом удалось вставить слово.
– Нет, нет! Ничего не надо! Послушайте, я думаю, ребята здесь ни при чем…
Стив Фишер – мастер врать в глаза, не тратя ни секунды.
– Помните, я рассказывал вам о нашем проекте? Ну и, понимаете… те, кто с ним работает… несколько человек… словом, мы собрались, выпили на прощание, и они пообещали устроить нам проводы по-балийски… Так сказать, благословить нас… Я не знал, что они имеют в виду… Вот, верно, они так и благословили: пробрались сюда тихонько и устроили сюрприз…
Джамаль выглядел глубоко оскорбленным.
– Ничего себе сюрприз, – наконец проговорил он. – Ну да ладно, отмоем всё дочиста.
– Нет, нет, не нужно! – весело отмахнулся я. – Вреда ведь это ничему не принесет, мы всё равно накроем контейнер брезентом, так что только с боку будет видно, не страшно! А то они обидятся, что мы соскребли все их труды!
– Но подумайте, мистер Фишер, – взмолился, ломая руки, Джамаль, – как я могу разрешить, чтобы в моём составе ехало такое?
– Ну, по крайней мере, ничего непристойного в росписи нет.
– Откуда вы знаете? Вы разбираетесь в этих знаках?
– Нет, но если я не разбираюсь, то, вероятно, и никто не разберётся. Во всяком случае, не беспокойтесь – отвечаю за всё я, правда?
В конце концов мне удалось его успокоить.
– Хорошо хоть, что поезд ночной, – с облегчением вздохнул он, – и идёт без остановок. – Он ещё с минуту изучал отвратительное зрелище. – Значит, говорите, это благословение? Ничего себе!
– Балийское благословение, – напомнил я.
– Гм! – Казалось, он всё-таки сомневается. – Но ведь там, в Индонезии, все мусульмане? Вроде меня.
Я порылся в памяти.
– По-моему, да. Но помнится, на Бали сохранились ещё разные древние религии – буддизм, индуизм, какие-то доморощенные верования, там все вперемешку!
– Да, – согласился он, вложив в это короткое словечко много чувства. – Могу только сказать, что если, по-ихнему, это благословение, то не хотелось бы мне познакомиться с их проклятиями. Всего хорошего, сэр! – И он чуть ли не в буквальном смысле отряхнул пыль с ног.
– Нам нужно подмазать их, Дейв.
– Ясное дело. Местных парнишек следует улещивать. Как обычно?
– Письмо с извинениями. Твой секретарь получит его завтра. Но обычной бутылки шотландского виски посылать не будем, верно?
– Пожалуй. А что вместо нее?
– Не знаю даже. Кто в конторе правоверный мусульманин? Джилдерим? Поговори с ним, может, он что-то посоветует.
– Нет, лучше я спрошу Рафи. Ты же знаешь Джилдерима – порекомендует какую-нибудь турецкую дрянь.
– Это точно. Эй!
Поезд вдруг ожил и пополз, будто громадная серо-коричневая гусеница. Я включил зажигание, и мы тоже медленно двинулись с места – немного впереди электровоза, но стараясь придерживаться той же скорости.
– Всё пойдет так, как твой приятель объяснял?
– Похоже. Но я на этот счёт и не беспокоился.
– Хорошо тебе. Ты не беспокоился. А я вот очень даже. По-моему, этот твой новый друг чокнутый, да они все чокнутые, и самая чокнутая – эта девица из бара! Ума не приложу, как такой разумный и трезвый человек, как ты, мог связаться с подобным сбродом? Карты, чайные листья, столоверчение – увлечения прошлого века. Кончится тем, что будешь плясать голым вокруг костра и тебя за это схватят! Воображаешь, какие будут вопли в газетах! Или тебе снесет башку эта потусторонняя шпана, что гонится за нами.
Я посмотрел на Дейва в легком замешательстве, к которому даже примешивалось восхищение. Передо мной был пример того, о чём предупреждал меня Джип и зачатки чего я сам ощущал когда-то, но во мне эти зачатки почему-то не развились. Дейв ухитрился за несколько недель, прошедших после его истерического столкновения с первыми проявлениями Спирали, полностью вычленить из них всё сверхъестественное, всё, что не было характерно для Сердцевины. То, что никак нельзя было объяснить, он попросту выкинул из головы. Всё, что случилось, превратилось в шляние по припортовым кабакам, мешочники преобразились в каких-то идиотских головорезов, скоро он про них и вовсе забудет. Я помнил, что было на первых порах со мной, как я проснулся утром после знакомства со Спиралью, чувствуя тошноту и смятение от пережитого, – этакое похмелье. Я никак не мог примириться с тем, что помнил, и потому воспоминания начали бледнеть, расплываться, растворяться в объяснениях. Но я всё-таки не смог расстаться с воспоминаниями полностью, словно предчувствуя, что нуждаюсь в них, что в них заключено нечто, крайне мне нужное, а Дейв и люди вроде него ощущают, что пережитое им ничего не даёт, не приносит никакой выгоды, и поэтому отодвигают воспоминания на дальний план, а затем и вовсе избавляются от них. А я…
Осознание того, как близок я был к тому, чтобы всё забыть, сколь многого я мог лишиться, словно обдало меня холодом. Ведь я мог потерять последнюю возможность изменить свою жизнь.
Я прибавил скорость, мчась туда, куда двигался поезд, свернул вниз по боковой сельской дороге, пустой в этот поздний час. Перед нами замаячил мост. Я затормозил и вышел из машины.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
