Липовку, к коменданту на поклон. Как ни странно, но Штубе всегда помогал, и Тимофей ломал себе голову, с чего бы это? Не мог он поверить в милосердие этого педантичного и, казалось, равнодушного ко всему немца.
Детский гвалт и писк вдруг сразу умолкли, и Тимофей расслышал тарахтенье немецкого ДКВ. Он кинулся к окну. За оградой стоял комендантов «опель», несколько мотоциклов и грузовая машина-фургон.
Непонятное и страшное предчувствие приковало Тимофея к подоконнику. Простояв секунд пять в оцепенении, он заковылял к выходу, успокаивая себя: «От неожиданности… Ничего он не мог пронюхать. Чушь! А дети… что они им. Но фургон…»
– Лезайте в шкаф, и чтоб ни звука! – торопливо приказал Тимофей детям, не отдавая себе отчета и смутно соображая, зачем он это говорит.
– Чего? – спросил Артемка и разинул рот на полуслове, недоуменно уставясь на Тимофея.
– Быстро! Быстро! – зашептал он.
Испуг отца, видно, передался Анютке, и она скоренько юркнула в старый широкий шкаф, за ней исчез и Артемка, прихлопнув за собой тяжелую створку.
Притихшие дети толпились во дворе, с любопытством оглядывая немцев. Клаус Штубе, как всегда чисто выбритый, подтянутый и спокойный, неторопливо прохаживался по двору и указывал пальцем то на одного, то на другого из сбившихся в кучу детей. Тех ребят, на кого показывал комендант, солдаты отводили в сторонку и строили по два. Проделывали они это деловито.
Тимофей чуть не кубарем скатился с крыльца и подбежал к коменданту, от волнения припадая на культю больше обычного.
– Герр капитан! Что это, герр капитан?
– О, учи-тель! – Штубе обернулся слегка и улыбнулся Тимофею. – Ко-ро-шо…
– Куда детей, герр капитан? – спросил Тимофей.
– Erklären sie ihm[5], – сказал Штубе переводчику.
– Wie, Herr Hauptmann?[6] – спросил переводчик.
– Wie sie wollen… Übrigens sagen sie, dass er zur Untersuchung genommen wird. Mag loswerden[7], – ответил Штубе снисходительно и улыбнулся.
– Не беспокойтесь, господин учитель, – заговорил переводчик. – Дети вернутся, на медосмотр…
Тимофей, не дослушав переводчика, отскочил в сторону и что есть мочи закричал:
– Дети, разбегайся-а-а!
Все, кто был во дворе, обернулись к Тимофею. Дети растерянно глядели на своего учителя и не трогались с места. С такой же растерянностью глядели на него Штубе, переводчик и солдаты.
– Убегай от немцев! – крикнул опять Тимофей, недоумевая, почему дети стоят на месте. – К болоту!
Он знал, что на болоте, в камышах, ни один взрослый не сможет найти детей, не говоря уже о немцах, которые в трясину и шагу не ступят.
– Тикай! – раздался мальчишеский голос, и детвора кинулась врассыпную.
В ушах заломило от детского писка:
– И-и-и!..
– У-у-у!..
– Ма-ма-а-а!
Одни кинулись к саду, другие полезли прямо через забор, третьи рванулись к сараю. Солдаты, расставя руки, ловили детей, срывали с забора и кидали на землю, те вскакивали, с писком отбивались от немцев, кусались и ревели. Двое малышей юркнули под воз, зарылись с головой в солому, выставив наружу босые пятки; немец волок их оттуда обоих сразу, ухватив за ноги. Солома стлалась по двору.
– К болоту-у-у! – кричал Тимофей, срывая голос.
– Молчать! – Штубе уставился на него красными злыми глазами.
– К болоту! – повторял Тимофей, не обращая внимания на коменданта.
– Bring ihn zum Schweigen![8] – приказал Штубе подбежавшему солдату.
– Schwein![9] – прорычал солдат и с размаху огрел Тимофея по скуле.
Тимофей отлетел шага на три, чудом удерживаясь на ногах.
– К болоту! – простонал он бессмысленно, как будто в одном этом слове таилось спасение детей.
Удар приклада в подбородок опрокинул его на землю. Небо кувыркнулось, горячий солнечный луч полоснул по глазам, и Тимофей провалился в тишину.
* * *
Очнулся Тимофей от холода. Голова его лежала на нижней ступеньке крыльца, рядом сидела Прося и обливала затылок водой из деревянного ковшика. Мокрая рубаха прилипла к спине, к груди, освежая горячее тело. Анютка стояла возле матери и кулаками вытирала слезы.
– Очнулся, – вздохнула с облегчением Прося. – Слава те, господи! А я чуть было не обмерла… Прислухалась – не дышишь…
Тимофей попробовал привстать и рухнул обратно. Голова гудела как чугунная. Хотел заговорить, но резкая боль ломанула челюсти, и глаза сами собой сомкнулись.
– Лежи, Тима. Лежи, – заторопилась Прося. – Охолонь чуток.
Переждав головокружение, Тимофей открыл глаза и прошептал сквозь зубы:
– Что – дети?
– Разбеглись, Тима. Разбеглись. Артемка с Анюткой в шкапу просидели, а Максимки нету. Может, утек? Он шустрый.
– Все разбежались?
– Ой, Тимофей, не все. Которых поймали – увезли.
– Много?
– С десяток, не боле. Да ты не сомневайся, привезут. Оглядят и привезут, ироды проклятые! И надо было тебе…
Тимофей дернул головой и застонал от боли. Минут пять пролежал молча, собираясь с силами, потом с помощью Проси приподнялся и сел. Прося туго стянула ему голову мокрым полотенцем, и боль помалу начала отступать.
Все так же посвистывал ветер над садом, только во дворе стояла непривычная тишина. Ворота были распахнуты настежь, ветхий забор со стороны болота провис, готовый вот-вот рухнуть, кругом по земле разбросана солома, да четкие следы кованых сапог изрыли двор. Пусто вокруг. И жутко.
– Надо в деревню… – заговорил Тимофей, стараясь не разжимать зубов, – сказать, чтобы детей забрали… Всех.
– Знают в деревне. Я еще сбегаю. Давай-ка на крыльцо переберемся, в пыли сидишь, – хлопотала Прося.
– А чего – всех?
– Кончился детдом, – простонал Тимофей, перебираясь на крыльцо.
– Ты что такое говоришь? Куда ж они их, а? Возвернут ведь… – неуверенно сказала Прося.
– Не знаю куда. Только не на медосмотр. Чуял же, нутром чуял недоброе!
– Да что, что, Тимофей?
– Не знаю. Боюсь – в Германию… Не знаю, Прося!
Вскоре в детдоме собрались метелицкие бабы. Никто не знал, кого из детей увезли. Тимофей наказал бабам разобрать детей по дворам.
– Аб чем гомонка? Заберем, заберем!
– Да рази ж отдадим детей энтим душегубам!
– А вы куда глядели, Антипович?
– Куды ему одному супротив немца?
– Бачь, измочалили человека…
– Ой, лихо-лихочко!
– Бяда…
Бабы посудачили и кинулись к болоту. Перепуганные дети не выходили на бабий зов. Отыскать же их в камышах, вставших сплошной стеной версты на полторы вдоль болота, не было никакой возможности. Бабы пришли в детдом и стали ждать.
Дети вернулись под вечер, все разом. Первыми показались Витька-сирота и Палашкин восьмилетний Колька, грязные, исцарапанные до крови. Бабы тут же накинулись на них:
– Где остальные?
– Туточки, за садом.
Колька шмыгнул в сад и лихо свистнул три раза. Детвора гурьбой повалила во двор. Бабы торопливо разбирали детей и уводили в деревню.
Полина, бледная, с растрепанными волосами, бегала по двору, искала Максимку и не могла найти.
