— Ну, давай, раз подготовила! — немного ворчливо произнес я, забирая у нее папку.
Пока я копался в бумагах, мы приехали на Ходынское поле. Огромное, освещенное ярким утренним солнцем пространство гудело, как растревоженный улей. Над головой, сверкая на солнце, проносились звенья истребителей. Вдоль летного поля ровными рядами застыли, словно на параде, десятки самолетов — от маленьких, похожих на стрекоз АИРов до гигантских, неуклюжих бомбардировщиков ТБ-3, а чуть в стороне виднелась экзотика — аэросани и автожиры ЦКБ. Мы вышли из машины и направились к правительственной трибуне — простому деревянному помосту, возле которого уже стояли припаркованные цековские машины и толпились члены Политбюро. Сталин, в своем неизменном кителе, стоял чуть в стороне, разговаривая с Ворошиловым. Рядом, с жадным, почти религиозным восторгом глядя на самолеты, я заметил знакомую, подтянутую фигуру в форме курсанта Военно-воздушной академии. Это был Артем Микоян, младший брат наркома. Он был здесь, и это было хорошо — мне надо было исполнять мою часть сделки.
Едва мы подошли, Сталин оборвал разговор с Ворошиловым и повернулся ко мне, окинув меня цепким и внимательным взглядом. Рядом с ним, вытянувшись в струну, стоял командующий ВВС Яков Алкснис, настоящий хозяин и инициатор этого праздника. Чуть поодаль виднелись фигуры Тухачевского и начальника Главного управления авиационной промышленности Баранова.
— А, товарищ Брэжнев, — произнес Сталин с едва заметным кивком. — Как раз вовремя. Идите сюда. Будете нашим гидом. Расскажите, что тут у нас летает, а что пока не очэнь.
Ну что же, желание начальника — приказ для подчиненного. И мое появление здесь не удивительно, ведь я теперь отвечаю еще и за то, в какую сторону развиваться нашей авиации.
Подойдя ближе, не без удовольствия заметил, как немногочисленная свита — Молотов, Каганович и группа военных — расступилась, образуя небольшой круг. Дора тактично осталась в нескольких шагах позади, превратившись в тень.
Мы медленно пошли вдоль строя машин под оглушительный рев моторов пролетающих в небе звеньев.
— То, что мы видим здесь, товарищ Сталин, — начал я, стараясь перекричать гул, — это основа наших Военно-воздушных сил на сегодняшний день. Но, по правде говоря, это уже вчерашний день авиации.
Сталин молча шел рядом, заложив руки за спину. Его лицо было непроницаемо.
— Настоящая революция в воздухе начнется в ближайшие год-два. Она уже куется в цехах и конструкторских бюро. Ее сердце — это новые авиационные моторы, лицензии на которые мы с таким трудом закупили в прошлом году.
Я указал на приземистый, мощный истребитель-биплан И-5.
— Вот эта машина Поликарпова — хороший, надежный агрегат, но ее двигатель воздушного охлаждения уже исчерпал свои возможности. Самолет еще выпускается, но уже устарел. А вот Владимир Яковлевич Климов в Рыбинске сейчас заканчивает доводку французского мотора «Испано-Сюиза». Это двигатель водяного охлаждения, мощный, высотный. Уверен, именно он станет сердцем для будущего скоростного истребителя, который сможет догнать любой бомбардировщик. Как только конструктор Шпитальный выдаст нам авиапушку, он будет делать мотор-пушку на ее основе. Аркадий Дмитриевич Швецов в Перми осваивает американский «Райт-Циклон». Это мощнейшая «звезда» воздушного охлаждения, простая и надежная. На ее основе мы создадим массовый штурмовик и скоростной бомбардировщик. А Александр Александрович Микулин работает над собственным двигателем М-34 — это даст нам высотные двигатели для тяжелых машин.
Сталин слушал, не перебивая. Его интересовали не столько детали, сколько система, общая картина.
— Но двигатель — это только половина дела, — продолжал я. — Благодаря системной работе Центрального аэрогидродинамического института, мы уже сейчас имеем готовые, отработанные технологии, которые изменят облик наших самолетов. Мы создали и испытали винт изменяемого шага — это как коробка передач для самолета, она дает максимальную тягу и на взлете, и на большой высоте. Мы отработали конструкцию убираемого в полете шасси — это сразу плюс десятки километров в час к скорости. Мы, наконец, создали компактную и мощную авиационную рацию, и скоро каждый наш истребитель станет не просто одиноким бойцом, а частью единой, управляемой из командного пункта стаи. В ЦАГИ разработана номенклатура профилей крыла, в том числе и ламинарных. Разработана типовая кабина истребителя, много авиаприборов, электроусилители, элементы механизации крыла. В общем, сейчас усилиями ЦАГИ, ЦКБ и ряда КБ авиазаводов мы создали оборудование, что станет основой нашего прогресса в следующей пятилетке.
Я говорил о сложных вещах простым, почти плакатным языком, понимая, что для этих людей важны не технические нюансы, а конечный, реальный результат.
— Через два года, товарищ Сталин, наша авиация будет совершенно другой. Она станет быстрее, выше и намного лучше вооруженной.
Сталин остановился и посмотрел на меня своим тяжелым, пронзительным взглядом.
— То есть мы с товарищами в Политбюро так понимаем, что ви, товарищ Брэжнев, примэнили к авиации тот же подход что и к станкам: разработали агрэгаты, и теперь будете строить самолеты. Харашо, таварищ Брэжнев. Убедительно.
Он повернулся к водителю своего черного открытого «Паккарда».
— Паехали посмотрим вблизи. А вы, — он кивнул мне, — садитесь сюда. Продолжите ваш рассказ.
Я сел на заднее сиденье рядом с ним. Дверца захлопнулась, отрезая рев моторов и восторженные крики толпы. Дора, Ворошилов, Алкснис и остальные остались стоять у трибуны, провожая нас взглядами.
Черный «Паккард» медленно катил вдоль взлетного поля, и в наступившей относительной тишине салона, нарушаемой лишь приглушенным рокотом мотора, разговор продолжился. Машина остановилась напротив самого большого самолета на поле — гиганта ТБ-3. Возле его огромного двойного шасси нас уже ждал Андрей Николаевич Туполев. Вид у него был взволнованный и немного мрачный.
Когда мы вышли он тотчас же подошел к машине, и после короткого, сдержанного приветствия, не теряя времени, с плохо скрываемой обидой обратился прямо к Сталину, демонстративно игнорируя меня.
— Товарищ Сталин, вот наша гордость, воздушный линкор 2-го класса ТБ-3. Но это уже освоенная машина. А есть ведь и новые разработки, куда более перспективные. Мы начали работу над самолетом ТБ-6, воздушным линкором 1-го класса, с гермокабиной и большой высотностью. Но товарищ Брежнев… — он бросил на меня короткий, злой взгляд, — считает эти работы несвоевременными и полностью прекратил финансирование! Единственные работы над сверхтяжелым самолетом, которые ведутся сейчас моим бюро — это агитационный самолет «Максим Горький». И то, возможно это лишь по той причине, что деньги на него собирает по всей стране журналист Кольцов со своим комитетом. Народный энтузиазм — это, конечно, хорошо, но он не заменит плановой государственной работы.
Сталин молча перевел взгляд на меня, ожидая ответа. Приходилось мириться с этой затеей Михаила Кольцова. Пропагандистский эффект от «самого большого в мире самолета, построенного на народные деньги» был слишком велик, чтобы идти против него, хоть сердце и обливалось кровью при мысли, сколько дивизионных гаубиц или истребителей можно было бы построить на эти шесть миллионов.
— Народный энтузиазм — великая сила, Андрей Николаевич, — сказал я ровным голосом. — Но государственные деньги должны идти не на единичные, пусть и впечатляющие, рекорды, а на создание серийной, эффективной боевой техники.
Тут я повернулся к самолету.
— А концепция гигантских, тихоходных бомбардировщиков, к сожалению, устарела. Посмотрите на эту гофрированную, рифленую обшивку. Она создает огромное аэродинамическое сопротивление. Толстый, несущий профиль крыла не позволяет развить большую скорость. В итоге мы имеем огромную, дорогую в производстве летающую мишень, которая не сможет уйти ни от одного современного истребителя.
Сталин прищурился, но не перебил.
